Глобальный рост финансового капитализма и неолиберальной экономической модели за последние три-четыре десятилетия способствовал возникновению феномена, который может быть охарактеризован как «юридическая революция» во многих странах мира. Наиболее заметными проявлениями этого процесса стали экспансия крупных юридических фирм, изначально возникших в США, в ведущие столицы мира, а в последнее время – тенденция к реформированию юридического образования в направлении, ориентированном на потребности этих корпоративных структур и американские педагогические подходы. Данная юридическая революция, подобно предшествовавшим ей трансформациям в Соединенных Штатах, связана с современной апелляцией к меритократии, которая может быть использована против устоявшихся юридических элит, нередко представляющих собой олигархические структуры, основанные на семейном или квазисемейном капитале. Настоящая статья посвящена анализу этой революции и различных форм ее проявления в ряде азиатских стран, включая Китай, Гонконг, Индию, Японию и Южную Корею. Особое внимание уделяется парадоксальной роли таких революций, которые, с одной стороны, атакуют сложившиеся юридические иерархии, а с другой – играют центральную роль в их воспроизводстве.

1. Теоретические основания анализа: преемственность и изменение в юридических полях

Исследование юридических профессий долгое время находилось под влиянием работ Ричарда Абеля, подчеркивавшего значение профессионального контроля над рынками и «производства производителей» как ключевых факторов успеха профессии. В противоположность этому подходу, мы утверждаем, что контроль над производством и воспроизводством профессиональных кадров служит преимущественно для защиты интересов тех, кто находится на вершине юридических иерархий. Ключевая стратегия заключается не столько в ограничении внутренней и внешней конкуренции через монополию и ограниченный доступ к профессии, сколько в обеспечении внутренней иерархии, резервирующей доступ к высшим позициям за космополитической элитой, обладающей унаследованным юридическим капиталом и дипломами наиболее селективных учебных заведений. Такие элиты включают потомков французского «noblesse de robe», известных «юристов» в Бразилии, адвокатов и судей высших судов в Индии, а также семьи в таких странах, как Китай, Япония и Южная Корея, обладающие ресурсами для обеспечения успешной сдачи национальных экзаменов их детьми и занятия ими наиболее престижных должностей.

Те, кто занимает верхние позиции в юридической иерархии, обычно представляются как достигшие успеха благодаря меритократическим процессам, хотя в действительности их положение в значительной степени зависит от семейного, социального и экономического капитала, включая доступ к эксклюзивным университетам и юридическим школам. Соотношение меритократического и социального капитала варьируется в зависимости от контекста и исторического периода, однако динамика воспроизводства элит демонстрирует общие закономерности. Даже в тех странах, где идеология меритократии представляется доминирующей, как в Соединенных Штатах, партнерства в элитных корпоративных юридических фирмах доступны преимущественно выпускникам относительно небольшого числа юридических школ – то есть тем, кто с рождения готовится к конкуренции за такие позиции. Воспроизводство этого «одного процента» требует масштабных, устойчивых, спланированных инвестиций, начинающихся с рождения, что эквивалентно традиционному наследству в размере от 5 до 10 миллионов долларов на ребенка. Наиболее элитные позиции воспроизводят преимущества социального класса иными способами: даже в случае успешного преодоления экономических барьеров, существует социальный «стеклянный потолок». Позиции культурного, экономического и политического лидерства – атрибуты высшего класса – остаются значительно менее доступными для выходцев из непривилегированных семей, чем для тех, кто с рождения накапливает менее очевидные формы социального и культурного капитала через привилегированное образование.

Этот процесс восходит к истокам формирования юридической профессии в средневековой Италии вокруг Университета Болоньи. Наибольшие вознаграждения в юридической практике всегда доставались небольшой группе лиц, обладавших сильными семейными связями, доступом к значительным ресурсам для поддержки длительного обучения и экспертизой в космополитических юридических знаниях – начиная с римского Corpus Juris, заново открытого в Италии в XI веке. Устойчивой характеристикой юридической профессии является выживание наследников этой роли и габитуса, поддерживавших ее на протяжении веков. Тем не менее, эта система не является ни линейной, ни однонаправленной. Она нестабильна и чревата противоречиями и обходными путями, отчасти потому, что находящиеся на вершине создают барьеры для сохранения своих позиций и позиций своих детей. Претенденты, выступающие за меритократию или более сильный акцент на научном капитале, бросают вызов самодовольным юридическим учреждениям на вершине национальной иерархии.

2. Пьер Бурдье и анализ юридического поля: семейный капитал versus научный капитал

Социологическая перспектива, разработанная Пьером Бурдье, предоставляет концептуальные инструменты для понимания этих процессов. Бурдье начал свою работу в области права и юридической профессии с известной лекции «Сила закона», в центре которой находилась роль формального права, профессоров права, ориентированных на немецкую модель Professorenrecht, и юристов, служащих государству. Изучение взаимосвязи чистого права и профессоров права с полем государственной власти дает значительный аналитический потенциал. Однако ранняя работа Бурдье о праве слишком сильно опиралась на немецкую модель, тогда как англо-американские юристы, развивавшиеся на периферии государства, не вполне вписываются в эту концепцию.

В своей последней серии лекций о государстве, опубликованной посмертно, Бурдье углубил свой анализ, выходя за рамки теоретических гипотез, разработанных в «Силе закона». Он стал рассматривать юридический рынок более широко, подчеркивая ключевой аспект – как спрос на юридические услуги в значительной степени формируется тем, что предлагают их производители. В этих лекциях он также исследовал генезис и воспроизводство позиций обладателей и производителей юридического капитала в контексте изменяющихся структур государственной власти. Он предложил анализ «в терминах поля, то есть как дифференцированного пространства», рассматривая различные группы юристов, различающиеся по социальному происхождению, образованию и близости к государственной власти.

Бурдье выделяет три основные группы в юридическом поле. Первая группа – юристы государства, способствующие созданию и легитимации государственных структур и власти. Они представляют бюрократический полюс юридической сферы и отличаются от второй категории – «noblesse de robe» и «officiers de justice», контролирующих высшие суды. Идеология и цели второй группы частично вдохновлены британской моделью судов как ограничений государственной власти. Во Франции эта группа опиралась на ключевую институцию – Парижский парламент, которому король делегировал полномочия по применению закона, тем самым устанавливая юридическую автономию как ограничение королевской власти. Третья категория – «низшее юридическое духовенство», выступающее в качестве представителей коллективной воли, что соответствует трансисторическому альянсу между «интеллигенцией пролетариата» и народными классами.

Эти категории, однако, скрывают относительную легкость, с которой юристы могут менять роли в зависимости от изменений в государстве и социальных контекстах. Даже на индивидуальном уровне юристы могут перейти от получения известности за представление социальных движений к работе на государство или к членству в высших судах. Юристы, служащие государству, могут становиться представителями политических групп. Сами категории вводят в заблуждение, поскольку роли, которые играют юристы, являются динамичными и постоянно эволюционируют как на индивидуальном, так и на групповом уровнях. Бурдье отметил, но не развил идею о том, что юридическое поле является «пространством многих измерений, где вещи меняются относительно друг друга». Обладатели юридического капитала довольно мобильны, действуя в различных пространствах, и могут изменять свои стратегии и позиции в зависимости от исторического и политического контекста, который ценит то или иное из этих пространств.

Семейное и квазисемейное измерение является одним из ключевых аспектов этих обменов. Бурдье подчеркивает напряжение между унаследованным семейным капиталом и меритократическим или академическим капиталом в юридическом образовании и юридической сфере. Существует структурное противоречие, присущее воспроизводству юридического капитала, поскольку он формируется как наследством, так и академическими достижениями. С одной стороны, юридический капитал определяется в противовес аристократическому капиталу, придавая ценность индивидуальным заслугам и академической компетенции – диплом, полученный за заслуги, против унаследованного титула. С другой стороны, как отмечает Бурдье, те, кто находится на вершине юридического поля, стремятся быть признанными как нечто подобное дворянству – «noblesse de robe» во Франции и ее эквиваленты в других странах. Это притязание на статус дворянства поддерживалось барьерами для входа – как культурными, так и финансовыми, которые оставляли места в юридических школах исключительно для самых привилегированных, поддерживаемых в учебе своими семьями или пользующихся поддержкой влиятельных покровителей.

В юридическом поле возникают конфликты между различными группами юристов, каждая из которых стремится утвердить свои формы капитала. Потомки «noblesse de robe», обладающие семейным и социальным капиталом, занимают верхние позиции в иерархии благодаря своему происхождению. Они противостоят новым специалистам, которые пытаются построить карьеру на основе своих знаний, личных заслуг, управленческих навыков или красноречия в защите обездоленных. Это структурное противоречие объясняет, почему научный капитал периодически обесценивается, а наиболее интеллектуальная часть юридической сферы оказывается на обочине и приходит в упадок.

Ярким примером этого упадка является эволюция Inns of Court в Великобритании, которые утратили свою интеллектуальную функцию после победы адвокатов в середине XVIII века, внедривших систему набора через кооптацию и ученичество, соответствовавшую их социальным корням. Подобные процессы наблюдаются и в других юридических факультетах, которые становятся местами, где «научная работа» сводится к простому воспроизведению доктринального анализа, доминируемого «стражами храма и текстов», стремящимися минимизировать развитие юриспруденции и игнорирующими новые социальные реалии. Как отметил Бурдье, в таких условиях любое обновление приходит от новых участников, обычно «недостаточно защищенных», которые пытаются обновить научную юриспруденцию, вводя идеи из социальных наук для получения признания новых социальных интересов.

Внутренние противостояния часто оказывают положительное влияние на юридическую сферу в плане инноваций, хотя процесс может быть драматичным и конфликтным. Противоборствующие стороны могут быть полностью поглощены логикой символического противостояния и не замечать, что «они могут пилить ветку, на которой сидят». Доминирующая группа может ослабить основы своего господства, следуя логике игры и «заходя слишком далеко». Бурдье также отмечает, что «юридический капитал – это не только капитал теорий, но и вид постоянного обмена между практическими инновациями и теоретическими новшествами, направленными на легитимацию небольших завоеваний на практике». Речь идет не только о крупных или длительных конфликтах; важен также постоянный процесс корректировки через обмен символическим и другим капиталом. Политические альянсы, элитные школы, имперские связи, корпоративная власть и семейная динамика могут быть включены в символический банк юридического капитала.

Бурдье намекнул на структурную тенденцию к обесцениванию научной продукции в контексте социального и семейного капитала, ведущую к дисбалансу в юридической сфере, но не развил эту тему. Такие дисбалансы приводят к периодам подъема и спада в отношении доверия к юристам и научной юриспруденции. В обществах с долгой юридической историей процесс упадка, частично вызванный сопротивлением инновациям и потерей доверия к праву, обычно происходит медленно, учитывая вес капитала, накопленного за века и закрепленного в институциональных, символических и языковых структурах.

Недостаток внимания Бурдье к процессам подъема и спада связан с тем, что он не уделял достаточного внимания роли семейного капитала в формировании габитуса участников, стремящихся улучшить свои позиции в юридической сфере. Страстные противостояния в поле не противоречат семейным альянсам в интересах этой сферы и ее иерархий. Семейный капитал может и часто становится юридическим капиталом. Успешные инвестиции в меритократический юридический капитал также приводят к образованию семей и квазисемей в центре юридической сферы. Этот процесс восходит к средневековью. Люди с семейным капиталом могли получать докторские степени в Университете Болоньи, используя сочетание семейного капитала и знаний для получения дипломатических назначений, а затем основывать или присоединяться к школам, где студенты могли обеспечивать себя через консультации и преподавание, становясь квазисемейными или семейными через браки учеников с дочерьми профессоров. Эти смешения семейного и научного капитала объясняют центральную роль семейного капитала в юридической сфере.

Существует множество современных примеров этого устойчивого процесса. Индийские адвокаты и судьи ярко иллюстрируют важность семейного капитала; в Индии семейный капитал играет ключевую роль как в адвокатуре, так и среди элитных юридических фирм. В Японии яркие и относительно меритократичные студенты, отобранные для пути в юридическую академию, часто женились на дочерях профессоров-наставников. Мексиканские «камарильи», включающие профессоров, политиков и студентов, также являются ярким примером смешения научного и семейного капитала. Анализ восхождения нового поколения ученых во Франции в конце XIX века показывает, как молодые ученые укрепили свою власть в альянсе с новыми политическими группами, при этом нередко вступая в брак с представителями старых юридических семей. Эти брачные альянсы между новичками и семьями с установленным социальным капиталом действительно распространены в мире юридических школ и факультетов права.

Еще одним ключевым аспектом анализа изменений и преемственности у Бурдье является его внимание к тому, как юристы выступают посредниками между различными сферами власти и изменениями в области государственной власти. Опираясь на идеи Скиннера, он особенно подчеркивает роль великих религиозных разрывов в формировании государства. В соответствии с основной гипотезой Бермана, Бурдье утверждает, что внутренние конфликты играют ключевую роль в истории юридических полей, включая их возникновение, кризисы и реформы. Он исследует центральную гипотезу о параллельном возникновении права и государства, утверждая, что юридический капитал накапливался в ходе конкурентной борьбы между религиозной и государственной властью: юристы служили Церкви и использовали ее ресурсы для построения государства против Церкви, создавая государство по образцу Церкви, но против нее.

Эти идеи указывают на существование двойной агентности: юристы укрепляли свою власть в сфере государственной власти, работая как между церковью, так и государством. Однако категория двойного агента может быть вводящей в заблуждение. В средние века семейные процессы размывали границы между сторонами двойной агентности. Амбициозные люди, стремящиеся продвинуться в государстве, могли столкнуться с барьером, если не входили в круг королевских или благородных семей, и в таких случаях они могли сближаться с церковью, где епископы часто становились ключевыми спонсорами учебы в Университете Болоньи. Сложные способы, которыми церковь и государство переплетались на семейном уровне, ставят под сомнение саму концепцию двойной агентности.

В итоге, семейные процессы, на которые указывает Бурдье, являются центральными для понимания изменений и преемственности в юридических областях. Они также подрывают многие категории, определяющие изучение права и юридической профессии, такие как практикующие юристы против профессоров, стажировка против академии. Эти категории скрывают, кто занимает данные позиции, каковы их характеристики и какую элитную роль они играют. Используя термин Бурдье, габитус акторов в юридических полях основывается на накоплении семейного капитала.

3. Гарольд Берман и теория права и революции

В своей фундаментальной работе «Право и революция» Гарольд Берман пишет, что «западная правовая традиция была преобразована шестью великими революциями». Исследования Бермана охватывают три из этих революций: григорианские реформы, лютеранские реформы и английскую революцию. Григорианская революция, названная в честь папы Григория VII, была как социальным движением, так и первой мобилизацией «юридической» власти. Реформы предоставили католической церкви и папе власть над императорами и королями через новое разделение общества на отдельные церковные и светские сферы. Это социальное движение возглавили священнослужители, которые стали первым транснациональным классом в Европе, достигшим политического и правового единства и сумевшим противостоять и победить единственную существующую универсальную власть – императора. Ключевым фактором их успеха стала мобилизация, основанная на сборниках канонического права и возвращении к более ранним церковным текстам, соответствующим григорианской программе. Это каноническое право стало центральным в учебном процессе в Университете Болоньи и других учебных заведениях наряду с компиляцией римского гражданского права Юстиниана, которая была заново открыта в то же время. Победа пришла с компромиссами, которые также укрепили легитимность светской власти.

Проблематика, развитая Берманом для этих драматических революций, может быть расширена для объяснения других, менее драматичных трансформаций, как юридических, так и политических. Основное эвристическое достоинство подхода Бермана заключается в том, что он облегчает анализ процессов как разрыва, так и рекомпозиции, происходящих одновременно в сфере государственной власти и в области юридического представительства и практики. Эти процессы развиваются через альянсы и сходящиеся стратегии, изменяющие и выстраивающие заново границы между двумя сферами. Современные лидеры и реформаторы создают новые модели управления, полагаясь на небольшую группу относительно меритократичных юристов, которых они могут сделать своими влиятельными советниками. Эти ученые предоставляют им не только легитимные юридические инструменты для борьбы за власть, но и сотрудников, готовых участвовать в новом режиме управления.

Берман ограничил свои исследования революциями, которые были как политическими, так и религиозными. Однако ту же проблематику можно распространить на трансформации режимов, такие как переход от монархии к республике или от колонии к независимому государству. Мы используем ее для анализа основных политических переориентаций, таких как Новый курс и социальное государство в Соединенных Штатах, а также отступление за последние несколько десятилетий от социального государства к неолиберализму. В каждом из этих случаев, независимо от интенсивности и насилия политико-идеологических разрывов, изменения в юридическом порядке являются частью рекомпозиции научного знания, юридической практики и государственного управления. Иерархии могут меняться, но они также относительно стабильны, как это видно на примере постоянной роли партнеров элитных юридических фирм в США. Проблематика Бермана сохраняет свою эвристическую силу в этих ситуациях и может быть расширена для их охвата. Она также хорошо подходит для анализа юридической революции, связанной с появлением престижных корпоративных юридических фирм в азиатских странах, где они ранее не были востребованы. Этот подход предоставляет аналитические инструменты для объяснения того, как через внутреннюю динамику происходят успешные корректировки, сохраняющие относительную автономию юридической сферы по отношению к носителям политической власти. Эта автономия является основой социальной достоверности юридических институтов и причиной, по которой право может служить политическим лидерам и легитимизировать их власть. Чтобы эти преобразования произошли, право должно одновременно адаптироваться к новому распределению власти – профессора должны служить существующим властям – и, прежде всего через развитие научного права, подтверждать свою автономию.

Согласно Берману, изменения включают сходящиеся политические и юридические стратегии, работающие через своего рода осмос между двумя сферами, что приводит к появлению новых юридических иерархий, соответствующих интересам новых держателей власти. Вопрос заключается в том, как обе стороны – право и государственная власть – расходятся, чтобы позволить новым стратегическим альянсам вступить в игру. Реформаторы и политические противники статус-кво должны объединиться с юридическими «молодыми турками», готовыми рисковать своим капиталом юридической власти, ставя под сомнение установленные юридические иерархии, сложившиеся на основе предыдущих конфигураций сферы государственной власти.

С точки зрения Бермана, создатели юридической науки рискуют своими карьерами, формируя альянсы с потенциальными модернистскими лидерами, стремящимися получить власть и легитимность. Существует притяжение новых лидеров и движений, но также есть и внутреннее давление со стороны юридической сферы. Новички в этой области стремятся продвигаться вперед, инвестируя в юридическую науку, чтобы демонстрировать свои способности в академической среде. Однако они часто сталкиваются с существующим порядком, который обесценил юридическую науку по сравнению с семейным и социальным капиталом, комфортно сосуществующим с текущей политической ситуацией. В результате новички ощущают обесценение самого научного капитала.

Новые участники, предоставляя свои доктринальные знания новым режимам, также используют политические ресурсы для инвестирования в воспроизводство юридических знаний. Эта инвестиция не противоречит первоначальному сопротивлению иерархиям юридической сферы и ее доктрине независимости от политических властей. Степень вызова сопутствует усилиям по изменению представлений о юридической науке, чтобы они соответствовали новым доминирующим идеологиям, а чрезмерные инвестиции в юридическую науку служат для легитимации нововведений как части существующей традиции юридической науки, которая теперь переосмысляется. Таким образом, несмотря на свою явную политическую окраску, новый юридический дискурс интегрируется в традицию и дискурс права, обладая универсальными и почти вечными претензиями.

В юридической сфере происходит постоянный процесс изменений и корректировок. Бурдье отметил, что «юридический капитал – это не только капитал теорий, но и вид постоянного обмена между практическими инновациями и теоретическими новшествами, предназначенными для легитимации небольших завоеваний на практике». Этот постоянный процесс обмена является частью объяснения того, почему революции не так уж революционны с точки зрения иерархий юридической сферы. Существует и продолжающийся семейный аспект, являющийся частью ассимиляции нового в старое. Изменения происходят, но устойчивые иерархии в юридической сфере и их связь с общественной властью ставят под сомнение само понятие революции в важных аспектах. Даже в архетипических примерах закона и революции – григорианских и протестантских революциях – преобразования и реформы в значительной степени сохраняли социальные и юридические иерархии.

Элемент меритократии революции, включающий более строгий отбор студентов и лучшее обучение в юридических школах, очевиден. Однако новые корпоративные юридические фирмы и юридические школы на периферии, включая Южную и Восточную Азию, принимают более элитарный и, возможно, даже плутократический подход. То, что частично является консервативной контрреволюцией, экспортируемой за границу, также представляет собой значительное отклонение от идеалистических проектов права и развития, которые ранее лежали в основе импорта и экспорта американских юридических технологий и подходов.

Текущие события также поднимают вопросы о равнозначности выделенных Берманом лютеранской и англиканской революций. История лютеранства идеально соответствует его гипотезе о том, что реформаторская политика сочеталась с меритократическим воспроизводством юридических знаний. Однако англиканское возникновение общего права, вместо того чтобы быть научным и меритократическим, произошло на противоположном конце спектра, представляя собой элитарную контратаку, направленную на внедрение политического признания дворян и купцов за счет научного воспроизводства юридических знаний.

4. Имперский контекст и геополитическое измерение

Европейские державы использовали право для поддержки своих колониальных экспедиций, но подходы различались в зависимости от роли местного населения, объема колониального заселения, изменений во внутренней политике в отношении колониализма и значимости групп, стремящихся завоевать, эксплуатировать или цивилизовать колонизируемые народы. Тем не менее, существовали ключевые сходства, приводившие к аналогичным последствиям. Западные колонизаторы, особенно британцы, развивали правовую систему, находя или создавая аналоги королей, баронов и адвокатов, существовавших на родине. Они поднимали или привлекали отдельных людей, назначая их квазисудьями, квазиадвокатами и квазидворянами, что способствовало легализации и легитимации империи. В результате этих импровизаций возникала некая форма права и правопорядка. Голландцы действовали аналогично, привлекая и наделяя властью яванскую элиту для заключения «правовых» соглашений. В конце XIX века США на Филиппинах следовали испанской практике назначения наиболее выдающихся местных иллюстрадос на руководящие должности.

Во многих отношениях эти квази-превращения создавали фальшивые аналоги того, что существовало в правящей стране. Опираясь на идеи Бурдье, можно рассматривать колониальные правовые поля как образы, созданные зеркалами, которые увеличивают и преувеличивают то, что видно в центре империи. Бурдье рассматривал правовые поля как символические пространства, построенные на противоречии и взаимодополнении между гораздо меньшим полем производства – чистыми юристами в центре правового поля – и гораздо более широким полем тех, кто использует правовой капитал различными способами. Зеркальный эффект заключается в том, что он как преувеличивает большую часть вокруг закона, так и усиливает влияние случайных инвестиций из центра.

В колониальном правовом поле второй, более широкий круг вокруг закона был гораздо более разнообразным и обширным, чем в центрах империи, изменяясь под воздействием профессиональной и колониальной конкуренции. Это поле включало колониальных администраторов, торговцев и мировых судей, агентов на границах правового поля, включая солдат и миссионеров. Эти взаимодействия привели к гибридным статусам, включая иллюстрадосов/адвокатов-государственных деятелей на Филиппинах и юридических джентльменов-барристеров в Индии.

Внутренний круг правового поля, наиболее ассоциируемый с чистым правом, находился на расстоянии от колониальных территорий, и его роль была случайной и эпизодической. Тем не менее, центр в Лондоне играл ключевую роль в колониальном управлении, контролируя злоупотребления властью через сочетание правового капитала (адвокатов и судей) и политического капитала (связи с правительством и парламентом). Из-за размера и подвижности тех, кто находился вокруг закона или притворялся, что использует его на периферии, существовало множество возможностей для вмешательства с ресурсами из правового поля в Лондоне. Логика схожа с описанной Берманом, но здесь наблюдаются многочисленные случайные мини-революции между агентами с меняющимися интересами в колониях.

В определенных обстоятельствах происходили успешные движения за независимость, частично подпитываемые правовыми инвестициями на периферии, основанными на научном и символическом правовом капитале, созданном в метрополии. Хорошо известные примеры – индийские адвокаты из Конгрессной партии и выпускники Академии Чикисаки, возглавившие независимость в Аргентине. В итоге имели место чрезмерно расширенные имперские правовые поля, в которых внутренние и внешние конфликты вспыхивали как на колониальных перифериях, так и в имперских правовых центрах, с эффектами бумеранга и «символическими телескопами».

Зеркала, формировавшие колониальные правовые поля, были более хрупкими, чем в европейских колониальных державах. Со временем местный социальный капитал стал значительно более интегрированным в привнесенный колониальный правовой капитал, создавая социальные структуры, способствовавшие относительно быстрому переходу от юристов до лидеров независимости или от офицеров испанских королей до латиноамериканских революционеров. Однако даже в этих случаях переходы скрывали важность семейного капитала.

Возвращаясь к обсуждению Бурдье о связи между семейным капиталом и научным правовым капиталом, можно увидеть обострение явления бумов и крахов в бывших колониях и странах, принявших правовые реформы под угрозой колонизации. Правовой капитал, ставший частью семейного капитала, становится центральным для габитуса участников правового поля, что упрощает дискредитацию роли юристов и права, но также иногда облегчает переход к новому периоду возрождения или бума в праве, как в случае с гегемонией США. Однако возникающий конфликт между семейным капиталом и правовым капиталом вызывает сопротивление, даже «бункерное» мышление, противостоящее «модернизации».

5. Имперская конкуренция и формирование различных моделей юридического капитала

Британское сочетание академического и социального капитала возникло в результате трансформации местных мировых судей в образованных джентльменов с иными политическими альянсами, чем в средневековой или ренессансной Италии. Социальный капитал для посредничества между короной, аристократией и джентри сочетался с академическим правом, но социальный капитал доминировал – о чем свидетельствует роль Inns of Court как клубов, где стажеры социализировались в адвокатуру. Когда британцы экспортировали свой подход в колонии, они экспортировали тот же акцент на социальный капитал, ища местных жителей, обладающих социальным капиталом, таких как брахманы и парсы, и способствуя их образованию для последующего возвращения в Индию как квази-английских джентльменов – «набобов права».

Другая важная модель требовала наличия социального и семейного капитала, а также академических знаний, сохраняя значимую роль отбора через школы и образовательные учреждения, что характерно для Болонской модели, формировавшей аристократов в качестве выдающихся профессоров в Священной Римской империи и на континенте. Эта модель относила научный капитал к категории ценностей, не противоречащей колебаниям, связанным с периодами относительной устарелости научного капитала, как во французской истории. Подобные условия обесценивания способствовали возрождению в Пруссии в XVIII веке, включая очистку юридической среды от адвокатов, зависимых от аристократии, сокращение частного адвокатского рынка и улучшение стандартов научной и образовательной подготовки. Немецкое юридическое образование сохранило престижность, но ориентировалось на подготовку бюрократов и государственных деятелей. Инвестиции Пруссии в право и государство стали центральными для государственно управляемой индустриализации XIX века.

В конце XIX века усилившаяся имперская конкуренция привела к значительным инвестициям в юридическую экспертизу для колониального управления и легитимности. Возрождение права во время индийского раджа – один из примеров; подготовка яванских аристократов, отправленных голландцами в Лейден – другой. То, что британцы экспортировали в Индию, основывалось на социальном капитале, давшем возможность брахманам и парсам стать джентльменами-адвокатами. Яванские аристократы, обучавшиеся в Лейдене, были аналогичным примером в голландской колонии. Эта ситуация не наблюдалась в Гонконге, где экспатрианты занимали относительно немного мест в юридической профессии.

Второй геополитический подход можно рассматривать как стратегию «догоняющего развития», представленную Германией и Францией на Севере и исследуемыми странами Азии. Представители ведущих самурайских кланов Японии инвестировали в государство, следуя прусской модели сильного государства, легитимированного юридически подготовленными бюрократами, в то время как судьи и адвокаты из менее влиятельных самурайских кланов занимали подчиненные роли. Были скопированы кодексы, частично направленные на ограничение роли частных адвокатов и судей. Для Китая и Японии это стало частью стратегии экономического догоняния и стремления получить признание на Западе, и японцы перенесли эту стратегию в Корею. Однако эта стратегия не позволила обладателям наибольшего социального капитала получать такие же выгоды от академических юридических знаний, как индийские «набобы права», но инвестиции амбициозных реформаторов распространили ориентированный на государство юридический капитал по этим азиатским контекстам.

Третий геополитический подход связан с Соединенными Штатами. В колониях были британские адвокаты, обучавшие других. Эта небольшая космополитичная элита сыграла важную роль в независимости и управлении США. Однако их связи с Британией привели к нападкам на адвокатов в период Джексона и снижению престижа юридической профессии. Позже в XIX веке произошел бум среди элиты юридической профессии, совпавший с улучшением юридического образования под эгидой Гарварда, черпавшего вдохновение из континентальной модели. Это помогло партнерам возникающих корпоративных юридических фирм стать адвокатами-государственными деятелями, которые затем интернационализировались, экспортируя антиимперский империализм на Филиппины и в другие страны, что стало основой для создания «юридической империи».

Особое сочетание социального и академического капитала различается в каждой из изученных стран. Наблюдаются схожие циклы бумов, спадов и возрождений, но эти циклы различаются по времени, сферам деятельности и направлениям циркуляции людей и знаний. Например, колониальный юридический и социальный капитал, связанный с индийскими брахманами-адвокатами, вырос в результате политического капитала, накопленного в ходе движения за независимость, а затем сократился, когда элитные адвокаты стали сопротивляться социальным реформам Неру.

Циклы бумов и спадов могут привести к новым гегемониям, как в случае эволюции от джексоновского отказа от адвоката-аристократа к корпоративному адвокату-государственнику, вооруженному улучшенной юридической дискуссией, связями с элитными юридическими школами и мощными корпоративными клиентами, ставшими основой внешнеполитического истеблишмента, процветавшего до 1970-х годов. Подход внешнеполитического истеблишмента привел к движению «право и развитие» как новой форме экспорта морального империализма и научной избирательности, стремившемуся развивать адвокатов-государственников для открытия экономик и инвестирования в умеренные социальные реформы. Движение частично провалилось из-за слабости либерального истеблишмента в США, разделенного войной во Вьетнаме, и сопротивления со стороны стран-реципиентов, где инвестиции в юридическую экспертизу в конце XIX века привели к возникновению юридических профессий с «бункерным» мышлением, сопротивлявшихся реформам как угрозе своему статусу.

Сопротивление было связано с геополитикой XIX века. Элитные адвокаты и судьи Индии мобилизовали социальный и семейный капитал. Япония и Южная Корея использовали квазисемейный капитал, возникший в институтах судебной подготовки, где немногочисленные успешно сдавшие экзамен на адвоката обучались. Связи с консервативной экономической и политической властью также способствовали поддержанию юридического статус-кво. В Китае, напротив, инвесторы в иностранную юридическую экспертизу начали деятельность в период утраты ценности классических китайских знаний, и инвестиции в знания стали стратегией выживания, а не защитной мерой, что отразилось в гибкости современной космополитичной юридической элиты.

6. Заключение: непрерывность и изменение в юридических иерархиях

Последняя фаза юридической революции связана с движением «право и развитие», запущенным в Индии, Японии и Южной Корее поколение назад. В каждой из этих стран наблюдается контрнаступление против различных проявлений юридических олигархий с определенными успехами. Основные изменения касаются акцента на корпоративных юридических фирмах, финансовых рынках и неолиберальной политике, а также изменений в юридическом образовании: появление новых юридических школ и степеней, более активное и практическое обучение, инвестиции в междисциплинарные исследования и «современные» юридические аргументы, подходящие для корпоративных юридических фирм. Принятие юридической теории в стиле США привлекло ученых к дебатам и подходам, процветающим в глобальных центрах.

Хотя революция способствовала увеличению меритократии, нет свидетельств того, что она открыла профессию для относительно обездоленных, которые не могут собрать ресурсы для успеха в условиях меритократии. Они могут войти в юридическую профессию через низшие школы в иерархии, но их неспособность попасть в самые престижные учебные заведения и получить степень за границей исключает любые шансы на вхождение в элитные юридические фирмы. Масса юристов сильно отделена от небольшой группы на вершине.

Реформы создали некоторую меритократическую открытость для людей из бизнес-среды и профессиональных семей, не принадлежащих к юридическим семьям, но способных получить доступ к ресурсам для обучения в престижной юридической школе, особенно в Индии. Эти люди представляют некоторых лидеров юридической революции, осознающих, что без семейного капитала они сталкиваются со стеклянным потолком.

Существенное разделение в юридической профессии между немногими и многими обладателями юридических дипломов напоминает средневековье, когда только очень немногие могли заниматься формализованным разрешением споров по гражданскому и каноническому праву. Эта история сосуществует с огромным разнообразием подходов, формальностей и властных структур в разных регионах. В отношениях профессионализированного права с другими формами власти наблюдаются приливы и отливы, и эти аспекты должны быть предметом исторического и социологического исследования.

Часть напряженности в юридической сфере – нестабильность, конфликты и реформы – возникает из вызовов и противостояний со стороны второго уровня «мелких» споров и юристов второго уровня. Существуют также напряжения, возникающие из контрарных тенденций, исходящих от видных личностей, стремящихся подорвать роль закона в контексте империи и гегемонии. В определенных обстоятельствах видные личности могут основывать свои решения на законе, на местных нормах, на клиентелистских отношениях, на религиозных текстах или на их комбинациях. Юридические революции, о которых идет речь, смогли сохранить закон близким к власти, но этот результат не является неизбежным.

Акцент Бурдье на роли социального и юридического капитала не привел его к рассмотрению способов, которыми профессиональное правосудие и феодальное правосудие продолжают сосуществовать. Концепция двойного правосудия в смысле «нижнего» правосудия, доминируемого социальным капиталом, против более «профессионализированного» правосудия формального закона скрывает это сосуществование. Как показал Э.П. Томпсон, профессиональная система правосудия в XVIII веке в Британии применяла жестокие наказания за мелкие преступления, но осужденные могли мобилизовать покровителей для получения возмещения, что предполагает, что окончательное разрешение могло исходить как от формального профессионального правосудия, так и от феодального правосудия, основанного на социальном капитале. Эта дополнительная сила социальных элит на периметре профессионального правосудия может модифицировать или избегать профессионального правосудия или мобилизовать его в интересах конкретных групп. Связи между социальным капиталом и профессиональным правосудием меняются в зависимости от развивающихся властных отношений, и исследование этих связей добавило бы важное измерение к изучению отношений между законом, социальными изменениями и стабильностью.

Представленный анализ демонстрирует, что глобальный рост корпоративных юридических фирм связан не только со спросом на такие услуги или глобальным единообразием, но и с юридической революцией, имеющей отношение к глобальной гегемонии, иерархиям в национальных правовых системах, возникшим из старых европейских империй, роли тех, кто использует научное право для укрепления своих позиций, и сопротивления, принятия или кооптации нового теми, кто занимает ведущие позиции в юридических сферах. Эти напряженные битвы формировали национальную репутацию права и юристов в условиях глобальной конкуренции.