В современной политической философии и теории международных отношений проблема глобальной бедности занимает центральное место в дискуссиях о справедливости за пределами национальных границ. Вопрос о том, какие моральные основания легитимируют политику, направленную на искоренение крайней нищеты в мировом масштабе, остаётся предметом острых теоретических споров. Доминирующая тенденция в англо-американской политической теории последних десятилетий — рассматривать обязательства по отношению к беднейшим слоям населения планеты прежде всего в терминах глобальной справедливости. Однако анализ, проведённый в данной работе, ставит под сомнение достаточность такого подхода и предлагает более плюралистическую нормативную рамку.

Актуальность темы обусловлена как сохраняющимися масштабами крайней бедности в мире, так и концептуальной неопределённостью в отношении того, на каких именно моральных принципах должна основываться политика её преодоления. В научной литературе последних двух десятилетий сложилось несколько влиятельных направлений. С одной стороны, космополитический подход, представленный в работах Томаса Погге (Thomas Pogge), Саймона Кейни (Simon Caney) и Джиллиан Брок (Gillian Brock), настаивает на применении принципов дистрибутивной справедливости к глобальным институтам. С другой стороны, утилитарная традиция, восходящая к Питеру Сингеру (Peter Singer), акцентирует обязанность благотворительной помощи (assistance), исходя из простого факта возможности предотвратить страдания. Существует также права человека-ориентированный подход, связанный с именами Алана Гевирта (Alan Gewirth) и Генри Шу (Henry Shue), который выводит обязательства из базовых потребностей человеческого агента.

Цель настоящей статьи — осуществить сравнительный анализ трёх нормативных парадигм — справедливости, человечности и благоразумия — как потенциальных оснований для разработки политики по искоренению глобальной бедности. В задачи исследования входит: 1) экспликация ключевых аргументов сторонников приоритета справедливости на примере теории Томаса Погге; 2) обоснование необходимости самостоятельного принципа человечности (humanity), отличного как от справедливости, так и от традиционного гуманитаризма; 3) анализ роли добродетельного благоразумия как морально значимого фактора, дополняющего требования справедливости и человечности; 4) оценка практических импликаций синтеза этих трёх нормативных оснований для глобальной политики.

Справедливость как основание глобальной борьбы с бедностью: достижения и ограничения

Теория «негативной обязанности» Томаса Погге

Влиятельная версия подхода, трактующего глобальную бедность как нарушение справедливости, разработана Томасом Погге. Отталкиваясь от теории Джона Ролза (John Rawls, A Theory of Justice, 1971), Погге утверждает, что базовые принципы справедливости, применимые внутри государств, должны быть экстраполированы на международный уровень. Ключевой тезис Погге состоит в том, что крайняя бедность является не просто несчастьем, а результатом несправедливых институтов, контролируемых богатыми странами и корпорациями.

Погге проводит строгое моральное различие между причинением вреда и непричинением вреда, между убийством и допущением смерти (Pogge 2005). С этой точки зрения, богатые государства не просто не помогают бедным — они активно поддерживают глобальные правила торговли, интеллектуальной собственности и финансов, которые систематически обедняют развивающиеся страны. Как отмечается в анализируемой работе, Погге настаивает: «Мы не должны рассматривать наши индивидуальные пожертвования и возможные институциональные инициативы по искоренению бедности… как помощь бедным, а как защиту их от последствий глобальных правил, несправедливость которых приносит нам выгоду и является нашей ответственностью» (Pogge 2008, p. 23). Соответственно, речь идёт о негативной обязанности не участвовать в причинении вреда — обязанности, которая, по мнению Погге, имеет более строгий моральный статус, чем позитивная обязанность помогать.

Преимущества такого подхода очевидны. Во-первых, требование реституции может предъявляться как право пострадавших, а не как акт благотворительности. Во-вторых, появляется хотя бы приблизительная основа для расчёта объёмов перераспределения. В-третьих, идентифицируются те, кто несёт ответственность за исправление причинённого зла. Наконец, для получателей помощи сохраняется достоинство, поскольку речь идёт о компенсации за то, что по праву принадлежит им.

Критический анализ юстицианалистского подхода

Несмотря на очевидную привлекательность, трактовка глобальной бедности как исключительно нарушения справедливости сталкивается с рядом серьёзных возражений. Анализ позволяет выделить следующие проблемные узлы.

Проблема причинности и естественных факторов. Далеко не вся крайняя бедность может быть прямо возложена на эксплуатацию или несправедливость. Природные катастрофы, географические условия, неравное распределение природных ресурсов часто являются следствием удачи, а не злого умысла. Хотя способность справляться с бедствиями может зависеть от прошлых несправедливостей, установление прямой причинно-следственной связи в каждом конкретном случае представляется затруднительным.

Эпистемическая проблема контрфактических расчётов. Вычисление того, каким было бы распределение благ в условиях справедливой торговли и политических систем, требует построения сложных контрфактических сценариев. Даже если принципиально возможно определить несправедливое обогащение, практическая операционализация этой задачи наталкивается на непреодолимые методологические трудности.

Проблема индивидуальной вины. Большинство индивидов, извлёкших выгоду из несправедливых глобальных экономических порядков, не обладали реальной властью изменить эти порядки. Их соучастие (complicity) является скорее пассивным принятием существующих институтов, нежели активным причинением вреда. Как справедливо замечается в обсуждаемой работе, «правонарушители не всегда являются победителями», а те, кто действительно несёт ответственность за несправедливые правила, часто не обладают ресурсами для эффективного искоренения бедности.

Инструментальное возражение. Даже если признать справедливость требований о компенсации, наилучшие средства сокращения крайней бедности могут не совпадать с механизмами реституции. Акцент на возмещении прошлых несправедливостей способен отвлекать ресурсы от более эффективных программ развития.

Наконец, существует прямое моральное возражение: облегчение страданий само по себе имеет моральную ценность, независимо от их причин и независимо от того, кто, если вообще кто-либо, несёт за них ответственность. Это возражение подводит к необходимости рассмотрения альтернативного нормативного принципа.

Принцип человечности: облегчение страданий как самоценная моральная обязанность

Концептуальное разграничение: человечность versus гуманитаризм и благотворительность

В противовес юстицианалистскому подходу, альтернативная перспектива видит моральную проблему глобальной бедности непосредственно в страданиях, которые она вызывает. Голод, недоедание, болезни и преждевременная смерть — именно эти феномены, а не чьи-либо неправомерные действия, составляют первичный объект моральной озабоченности.

Для обозначения этой нормативной позиции предлагается термин «человечность» (humanity). Терминологический выбор требует обоснования. «Благожелательность» (benevolence) слишком тесно связана с чувствами симпатии и эмпатии, тогда как речь идёт о моральном требовании, а не о психологическом расположении. «Благотворительность» (charity) в современном дискурсе часто означает действия, морально похвальные, но не обязательные (supererogatory), тогда как обсуждаемая обязанность имеет императивный характер. «Гуманитаризм» (humanitarianism) ассоциируется с экстренной помощью в натуральной форме при чрезвычайных ситуациях — землетрясениях, наводнениях — и не охватывает долгосрочных структурных программ развития.

Термин «человечность» в предлагаемом значении фиксирует идею о том, что облегчение крайних страданий является обязанностью, не зависящей от установления чьей-либо вины или заключения контрактных отношений. Как указывается в анализируемой работе, «человечность — это долг (и мотивация) облегчать крайние страдания ради них самих».

Нормативные основания принципа человечности

Наиболее прямая нормативная поддержка принципа человечности исходит из утилитаристской этики, в особенности из её негативной версии, фокусирующейся на уменьшении страданий, а не на максимизации удовольствия. Адам Смит (Adam Smith) в Теории моральных чувств (1790) утверждал как факт, который он одновременно одобрял в качестве фундаментальной моральной нормы, что невозможно представить невинное и чувствующее существо, счастья которого мы бы не желали или к страданиям которого не испытывали бы отвращения. Современным выразителем этой позиции выступает Питер Сингер (Singer 2009), чей «принцип помощи» (principle of assistance) гласит: моральная обязанность помогать возникает из сочетания острой нужды на одной стороне и способности помочь на другой.

Однако утилитаризм не единственное нормативное русло для принципа человечности. Неокантианская аргументация, представленная в работах Алана Гевирта (Gewirth 1982), связывает обязанность по облегчению страданий с условиями возможности морального агентства. Гевирт утверждает, что, поскольку все люди являются актуальными или потенциальными агентами, имеющими определённые потребности агентства (needs of agency), они обладают моральными правами на свободу и благосостояние. Крайняя бедность подрывает само условие возможности действовать как моральный агент. Это соображение имплицитно присутствует в статье 22 Всеобщей декларации прав человека, где закрепляется право на социальное обеспечение и экономические, социальные и культурные права как необходимые для достоинства и свободного развития личности.

Критика приоритета справедливости в политической теории

Распространённое в современной политической философии представление о справедливости как о «первой добродетели социальных институтов» (Rawls 1971, p. 3) требует пересмотра. Как отмечается в обсуждаемой работе, этот тезис Ролза, будучи изначально методологическим указанием на фокус его теории, приобрёл более существенное содержательное значение. В частности, ролзианское исключение понятия заслуги (desert) из принципов справедливости имело двойной негативный эффект: оно разорвало естественную связь между справедливостью и заслугой в моральном дискурсе и одновременно ослабило прямое обращение к человечности как к центральному компоненту дистрибутивной политики.

Анализ показывает, что автоматический приоритет справедливости перед другими моральными соображениями особенно проблематичен при переносе ролзианской модели на глобальный уровень. В международных отношениях, где отсутствует плотная институциональная структура кооперации, аналогичная национальному государству, соображения человечности приобретают, возможно, даже больший вес, чем в национальном контексте.

Более того, патерналистские установки с большей вероятностью культивируются в перспективе справедливости, чем во имя человечности. Перспектива справедливости несёт в себе допущение о том, что обладающие ресурсами заслужили их в силу своих заслуг, что может порождать покровительственное отношение. Принцип человечности не предполагает никаких суждений об относительных заслугах — ни положительных, ни отрицательных.

Возражение чрезмерной требовательности и возможные ответы

Одно из наиболее серьёзных возражений против принципа человечности состоит в том, что он оказывается чрезмерно требовательным (overdemandingness). Если обязанность заключается в облегчении страданий ради них самих безотносительно к причинам, то, по-видимому, благополучные люди должны отказываться от своего относительного благосостояния вплоть до уровня собственного обнищания.

Практический ответ на это возражение может заключаться в том, чтобы начинать со схем перераспределения, предполагающих вклад относительно благополучных только в том объёме, который они должны были бы внести, если бы все вносили свою долю. Однако такой ответ выглядит скорее ad hoc и рационализацией, нежели принципиальным решением. Это обстоятельство подводит к необходимости расширения нормативного горизонта и включения третьего элемента — благоразумия.

Добродетельное благоразумие: сам интерес как моральный ресурс

Два понимания благоразумия: инструментальное и добродетельное

В повседневном словоупотреблении «благоразумие» (prudence) ассоциируется с расчётливой заботой о собственном будущем благополучии, с осмотрительностью и избеганием риска. В этом, инструментальном, понимании благоразумие является аморальной способностью, которая может служить как благим, так и дурным целям. Благоразумны и расчётливый злодей, избегающий поимки, и благоразумный святой, заботящийся о будущем своих близких.

Однако в аристотелевско-томистской традиции (Аристотель, Фома Аквинский) благоразумие (phronesis) рассматривается как одна из кардинальных добродетелей, необходимая для достижения человеческого блага. В этом, добродетельном, понимании благоразумие включает в себя не только инструментальную рациональность, но и способность верно судить о целях человеческой жизни в целом.

В обсуждаемой работе предлагается использовать термин «добродетельное благоразумие» (virtuous prudence) для обозначения той формы рациональной заботы о собственном благополучии, которая является морально одобряемой. В отличие от голого эгоизма, добродетельное благоразумие предполагает учёт долгосрочных интересов не только индивида, но и социальных групп, частью которых он является.

Моральная легитимация благоразумия

Почему благоразумие может считаться моральной добродетелью, а не просто прагматическим навыком? Можно выделить как минимум две линии аргументации.

Инструментальная аргументация. Моральные агенты имеют обязанность развивать в себе благоразумие как необходимое условие для достижения морально желательных целей. Без способности к долгосрочному планированию, оценке последствий и управлению ресурсами невозможно эффективно реализовать требования ни глобальной справедливости, ни глобальной человечности. В этом смысле благоразумие является мета-добродетелью, обеспечивающей реализацию других моральных требований.

Аргументация от автономии и ненагрузочности. Будучи благоразумным, индивид становится менее зависимым от других, не предъявляет претензий на дефицитные ресурсы и не обременяет окружающих необходимостью заботы о себе. Морально желательно, чтобы люди, насколько это возможно, заботились о себе и избегали зависимости. Это соображение может служить аргументом против саморазорительного альтруизма и стимулировать разработку механизмов помощи, которые создают самостоятельность, а не порождают иждивенчество.

Более глубокая аргументация видит в добродетельном благоразумии не просто вспомогательное средство, а самостоятельный нормативный принцип. Участие в экономической и социальной жизни, трудовая деятельность, создание материальных благ — всё это не просто морально допустимо, но и в определённом смысле морально ценно. Как отмечается в обсуждаемой работе, «индивиды процветают, участвуя в рабочих коллективах, семьях и других социальных группах и сетях. Следовательно, неблагоразумно для индивидов не быть настолько активно вовлечёнными, насколько они могут, и неблагоразумно для человеческих групп не поощрять такое участие».

Благоразумие и рынок: моральный статус экономического поведения

Особое значение добродетельное благоразумие приобретает в контексте рыночной экономики. В анализируемой работе подчёркивается, что рыночное поведение, мотивированное (в определённых пределах) собственным интересом, может быть не просто морально допустимым, но и необходимым условием функционирования успешной экономики, которая, в свою очередь, создаёт ресурсы для реализации требований человечности и справедливости.

Эта позиция вступает в сложное взаимодействие с юстицианалистской критикой глобальных рынков. С одной стороны, Погге прав, указывая на систематические несправедливости в устройстве глобальной экономики. С другой стороны, как утверждается в обсуждаемой работе, граждане имеют обязанность участвовать в несовершенных рынках, несмотря на их моральные дефекты, — по крайней мере, до тех пор, пока они не имеют реальной возможности изменить эти институты. Более того, если развитие рынков является необходимой частью решения проблемы бедности, то это обстоятельство должно быть признано как в отношении добродетельного благоразумия в экономически развитых обществах, так и в отношении методов и механизмов, принимаемых для содействия развитию.

Таким образом, возникает своего рода «контр-мораль» (counter-morality), которая на уровне политического анализа обладает независимой силой, даже если в конечном счёте обосновывается соображениями как человечности, так и справедливости.

Синтез трёх нормативных оснований: практические импликации для глобальной политики

Плюрализм моральных оснований как стратегия

Из проведённого анализа следует, что ни одно из трёх рассмотренных нормативных оснований — ни справедливость, ни человечность, ни благоразумие — не является достаточным само по себе для полной нормативной артикуляции политики по искоренению глобальной бедности. Более продуктивной представляется стратегия плюрализма: различные моральные основания могут дополнять друг друга, адресуясь к разным аспектам проблемы и к разным типам мотивации.

Как отмечается в обсуждаемой работе, «чем больше, тем веселее» (the more the merrier) в отношении рациональных обоснований для сокращения бедности. Если один подход не убеждает критиков или не пробуждает апатичных, возможно, это сделает другой. Более того, даже если один подход признаётся релевантным моральным основанием, другие могут присоединиться, придавая большую моральную силу.

Однако необходимо учитывать и возможность негативных взаимодействий. Чрезмерный акцент на человечности может отвлекать от задачи возложения вины и обеспечения честной конкуренции. Скрытая апелляция к собственному интересу, ассоциируемая с благоразумием, может подрывать бескорыстные мотивации, связанные с человечностью, и мотивации, основанные на чувстве вины, связанные со справедливостью.

Институциональные механизмы: от гуманитарной помощи к структурному перераспределению

Принцип человечности, в отличие от традиционного гуманитаризма, ориентированного на экстренную помощь в натуральной форме, предполагает широкий спектр механизмов: от программ развития до систематического перераспределения ресурсов. В обсуждаемой работе предлагается, в качестве иллюстрации, схема глобального гуманитарного налога (global humanitarian levy), который мог бы взиматься на основе принципа человечности, а не на основе установления вины.

Такая схема могла бы включать: целевой налог на все личные доходы сверх определённого уровня («сверхналог»), налог на личное богатство сверх установленного предела и эквивалентные корпоративные сборы как на прибыль, так и на богатство. Эти доходы первоначально взимались бы государствами, но могли бы администрироваться через международную организацию.

Политические проблемы координации при принятии таких схем огромны, однако важно подчеркнуть, что принцип человечности ведёт к не менее сложным и не менее строгим политическим требованиям, чем принцип справедливости.

Включение благоразумия в дизайн политики

Учёт добродетельного благоразумия влияет на дизайн политики по меньшей мере в двух аспектах. Во-первых, он предполагает, что программы борьбы с бедностью должны быть спроектированы таким образом, чтобы создавать стимулы для самостоятельности и избегать формирования долгосрочной зависимости. Во-вторых, он означает, что морально оправданной является политика, апеллирующая к долгосрочным интересам благополучных стран и их граждан, а не только к их чувству справедливости или сострадания.

Как утверждается в обсуждаемой работе, «у каждого есть обязанность быть благоразумным участником экономической и социальной жизни своих обществ, не зависимым от других и, где возможно, создавать богатство, которое может быть использовано для помощи другим — либо как часть экономической системы, либо с помощью иных механизмов».

Заключение

Проведённый анализ позволяет сформулировать несколько ключевых выводов.

Во-первых, трактовка глобальной бедности исключительно как нарушения справедливости, при всех её риторических и теоретических достоинствах, сталкивается с серьёзными проблемами — как концептуальными (сложность установления причинности и индивидуальной вины), так и практическими (неэффективность реституционных механизмов в ряде случаев). Теория Томаса Погге, при всей её влиятельности, не может служить единственным нормативным основанием для глобальной политики по искоренению бедности.

Во-вторых, принцип человечности — обязанность облегчать крайние страдания ради них самих, независимо от их причин и от установления чьей-либо ответственности — представляет собой самостоятельное и, возможно, не менее важное моральное основание. Этот принцип, укоренённый как в утилитаристской, так и в неокантианской этической традициях, требует пересмотра ролзианского приоритета справедливости в политической теории, особенно применительно к глобальному контексту.

В-третьих, добродетельное благоразумие, понимаемое как морально одобряемая форма заботы о собственном долгосрочном благополучии и благополучии своих сообществ, не является антитезой морали, но может выступать её важным компонентом. Оно обеспечивает связь между абстрактными требованиями справедливости и человечности, с одной стороны, и повседневной рациональностью экономических агентов — с другой.

В-четвёртых, оптимальная нормативная стратегия предполагает синтез всех трёх оснований. Различные моральные аргументы могут быть адресованы разным аудиториям, апеллировать к разным типам мотивации и оправдывать разные институциональные механизмы. Плюрализм не означает эклектики, но требует продуманного учёта возможных конфликтов между основаниями.

Перспективы дальнейших исследований связаны, во-первых, с более детальной разработкой институциональных механизмов, реализующих принцип человечности на глобальном уровне; во-вторых, с эмпирическим изучением того, какие нормативные аргументы оказываются наиболее эффективными для мобилизации политической поддержки; в-третьих, с прояснением соотношения между добродетельным благоразумием и другими моральными добродетелями в контексте глобальной политики.