Настоящая статья посвящена анализу применения международного гуманитарного права (МГП), также известного как право вооруженных конфликтов или законы войны, к феномену кибервойны. Под термином «кибервойна» в данном контексте понимаются кибероперации, проводимые в условиях вооруженного конфликта или по своим последствиям приравниваемые к таковым. Такие операции включают разработку и передачу компьютерного кода с одного или нескольких компьютеров на целевые системы и могут быть направлены как на проникновение в компьютерную систему для сбора, экспорта, уничтожения, изменения или шифрования данных, так и на активацию, изменение или манипуляцию процессами, контролируемыми взломанной системой.

Хотя непосредственным объектом таких операций являются компьютеры, а не люди, они способны причинять значительные страдания гражданскому населению. Особую обеспокоенность в условиях вооруженного конфликта вызывает возможность использования киберопераций для подрыва функционирования инфраструктуры, обеспечивающей жизненно важные ресурсы и услуги. Электростанции, ядерные установки, плотины, системы водоочистки и водораспределения, нефтеперерабатывающие заводы, газопроводы, банковские системы, больницы, железные дороги и системы управления воздушным движением в значительной степени зависят от компьютерных систем, уязвимых для взлома и манипуляций. Риск причинения вреда гражданским лицам и объектам усугубляется высокой степенью взаимосвязанности и взаимозависимости гражданской и военной компьютерной инфраструктуры, что затрудняет их разграничение. Следовательно, атака на военную компьютерную систему с высокой вероятностью может затронуть гражданские системы, критически важные для обеспечения водоснабжения, электроснабжения и иных жизненно необходимых услуг.

Учитывая потенциальные риски, очевидна гуманитарная необходимость правового регулирования и ограничения кибервойны. Однако, несмотря на отдельные попытки внести ясность, многие вопросы относительно применения существующих правовых рамок к этому относительно новому явлению остаются открытыми. Данная статья не ставит целью дать исчерпывающие ответы на все такие вопросы. Во-первых, она ограничивается рассмотрением проблем применения именно МГП. Во-вторых, даже в этих рамках остается множество значительных нерешенных вопросов. Вместо попыток дать ответы, что в настоящее время затруднительно по причинам, которые будут изложены, статья стремится обозначить наиболее актуальные проблемы и указать на вызовы, которые необходимо преодолеть, чтобы МГП могло достичь своей цели — сохранения человеческого достоинства и предотвращения ненужных страданий — даже в условиях этой новой формы ведения войны.

В качестве теоретической основы для анализа статья сначала освещает общую сложность применения устоявшихся норм МГП к военным действиям, связанным с новыми методами и средствами ведения войны, что особенно ярко проявляется в случае киберопераций. Отсутствие транспарентности и общий дефицит информации о кибероперациях создают дополнительные препятствия для применения МГП. Далее рассматриваются проблемы, возникающие при определении того, происходят ли кибероперации в условиях вооруженного конфликта. Это принципиально, поскольку МГП применимо исключительно в таких условиях. После установления факта вооруженного конфликта необходимо определить, как применимые нормы МГП должны интерпретироваться и применяться к кибероперациям. В этом контексте статья анализирует, при каких обстоятельствах кибероперации активируют правила МГП о ведении боевых действий, а также каким образом должны реализовываться принципы различия, пропорциональности и обязанность принимать меры предосторожности в условиях кибервойны.

1. Адаптация существующих правовых норм к новым кибертехнологиям

Правовые нормы по своей природе являются общими и ориентированы на будущее. Они устанавливают правила поведения, предназначенные для применения в самых различных, в том числе еще неизвестных, ситуациях. Для выполнения этой задачи право должно оперировать широкими категориями. Оно не может предписать конкретные правила для всех мыслимых обстоятельств, поэтому вместо этого применяет нормы к различным общим категориям явлений. Переход от таких общих норм к конкретным и постоянно меняющимся реалиям не всегда прост и требует регулярной адаптации.

В национальном праве эта задача в значительной степени решается через интерпретацию национальными судами, постоянно применяющими закон к конкретным делам, а также через законодательные изменения, которые могут приниматься в ответ на изменение общественных настроений и появление новых реалий. В международном праве процесс адаптации значительно сложнее. Во-первых, международная норма не может быть установлена законодательным органом одного государства; она возникает лишь тогда, когда несколько государств выражают согласие быть связанными ею. Поскольку государства руководствуются различными и часто противоречивыми интересами, достижение такого консенсуса затруднено. Адаптация международного права через судебное толкование также осложнена, поскольку соответствующая практика формируется разрозненно в различных юрисдикциях, что не всегда позволяет извлечь согласованную и авторитетную интерпретацию.

Процесс адаптации права к изменениям становится особенно сложным в отношении МГП, регулирующего ситуации вооруженных конфликтов, по которым у государств часто имеются противоположные позиции. Государства столь редко достигают необходимого консенсуса по таким вопросам, что ключевые положения МГП до сих пор содержатся в договорах, принятых много десятилетий, а в некоторых случаях и более века назад. Однако, несмотря на медленное развитие права, новые средства и методы ведения войны появляются постоянно, а поле боя быстро трансформируется. Таким образом, преодоление временного и контекстуального разрыва между моментом формирования нормы и моментом ее применения становится все более актуальной задачей.

К счастью, именно в силу описанных вызовов, нормы МГП, регулирующие ведение боевых действий, включая фундаментальные принципы различия и пропорциональности, а также обязанность принимать меры предосторожности, сформулированы достаточно широко и гибко, что позволяет им адаптироваться даже к значительным изменениям. Эти общие правила применимы ко всем средствам и методам ведения войны, включая использование любых видов оружия, и, следовательно, распространяются и на кибервойну. Однако в случае кибервойны их адаптационный потенциал испытывается на пределе. Нормы МГП о ведении боевых действий разрабатывались для применения к методам и средствам войны, связанным с применением кинетической силы в физическом мире, и поэтому не вполне подходят для конфликтов, которые состоят из манипуляций данными в киберпространстве. Как будет показано далее, даже некоторые базовые допущения, лежащие в основе МГП, ставятся под сомнение, а важные для МГП категории и различия, такие как «вооруженный конфликт», «нападение», «гражданский объект» и «военная цель», с трудом сохраняют свою определенность применительно к кибервойне.

2. Проблема секретности и недостатка информации

Сложность адаптации МГП к кибервойне усугубляется тем, что операции в сфере кибербезопасности зачастую окутаны тайной. Право в конечном счете должно основываться на фактах. Когда факты неизвестны, невозможно сделать четкий правовой вывод. В частности, для оценки соответствия кибератак нормам МГП часто отсутствует ключевая информация относительно: (а) доступных технологий; (б) проводимых атак; (в) идентичности сторон, осуществляющих атаки; (г) политики, директив и правил, которые государства применяют в отношении кибервойны, а также их понимания применимых норм МГП.

Для оценки соответствия методов и средств ведения войны, обеспечиваемых новыми технологиями, требованиям МГП необходимо знать о существующих или разрабатываемых технологических возможностях. Однако на практике государства редко открыто делятся информацией о своих наступательных и оборонительных потенциалах в сфере кибервойны, и мало что известно о типах кибератак или кибероружия, доступных различным акторам. Государства также не спешат раскрывать детали киберопераций, которые они проводили против других, или тех, что были направлены против них. Таким образом, практически невозможно проанализировать, как стороны, участвующие в вооруженном конфликте, на самом деле используют такие операции в ходе боевых действий. Иными словами, неясно, какие именно атаки были проведены с использованием кибертехнологий, не говоря уже об их конкретном содержании. Кроме того, поскольку кибератаки, как правило, анонимны, в большинстве случаев сложно, если вообще возможно, установить ответственного за операцию. Поэтому часто нельзя определить, проводилась ли операция стороной, участвующей в вооруженном конфликте, и, следовательно, применимо ли к ней МГП.

Секретность, окружающая возможности и практику государств в области кибервойны, распространяется и на правила и нормы, которые государства применяют в отношении киберопераций. Учитывая это, а также то, что государства в основном воздерживаются от прямого раскрытия своего понимания правильного применения МГП к кибервойне, крайне сложно уяснить их юридическую позицию по данному вопросу.

Поскольку государства являются создателями международного права, отсутствие прозрачности как в их практике, так и в их правовых позициях в отношении кибервойны подрывает усилия по достижению правовой ясности в этой области. Комментаторы вынуждены строить предположения о том, что может представлять собой кибервойна, и предлагать, без опоры на государственную практику или официальное юридическое мнение, как она должна вестись.

3. Применимость МГП: квалификация ситуации как вооруженного конфликта

Поскольку МГП применяется только в контексте вооруженного конфликта, первым шагом при оценке того, подпадает ли конкретная кибератака под его действие, является выяснение, проводилась ли эта операция в рамках вооруженного конфликта и имела ли она с ним связь.

На первый взгляд, определить применимость МГП к кибератакам, происходящим на фоне уже существующего вооруженного конфликта, довольно просто. Однако и здесь могут возникнуть осложняющие факторы. В частности, может быть сложно установить, действительно ли операции связаны с вооруженным конфликтом. Поскольку кибератаки могут осуществляться анонимно, трудно доказать, что они проведены стороной, участвующей в конфликте. Пока связь с вооруженным конфликтом остается неясной, нельзя утверждать, что к данной операции применимо МГП.

Значительно более сложными являются случаи, когда кибервойна происходит отдельно от других форм военных действий. В таких ситуациях возникает дополнительный вопрос: могут ли кибератаки сами по себе считаться вооруженным конфликтом? Для ответа необходимо различать два типа вооруженных конфликтов, регулируемых МГП: международные вооруженные конфликты (между государствами) и немеждународные вооруженные конфликты (где как минимум одна из сторон не является государственным актором).

3.1. Квалификация кибератак как международного вооруженного конфликта

Международный вооруженный конфликт возникает, когда между государствами происходит применение вооруженной силы. Таким образом, кибервойна будет считаться международным вооруженным конфликтом только в том случае, если (а) кибератаки могут быть приписаны какому-либо государству и (б) они представляют собой применение вооруженной силы против другого государства.

Вопрос о том, как связать кибератаку с государством, крайне сложен. Предлагалось смягчить эту трудность путем введения соответствующих юридических презумпций. Например, можно было бы предположить, что государство несет ответственность за любую кибератаку, исходящую из его правительственной инфраструктуры, если не докажет обратное. Однако в действующем международном праве нет оснований для такой презумпции. Более того, учитывая легкость сокрытия личности в киберпространстве и сложность защиты компьютерной инфраструктуры от манипуляций, подобная презумпция может оказаться искусственной и создать неоправданное бремя для государств.

Помимо фактических трудностей в определении источника кибератаки, приписывание атаки государству может осложняться вопросами о степени юридической ответственности государства за действия, совершенные не им напрямую, а частными лицами или группами. Возможность приписать действия частных агентов государству не уникальна для кибервойны. Общим правилом международного права является то, что действия лица или группы лиц могут быть приписаны государству, если они действуют по указанию или под контролем этого государства. Это правило интерпретируется по-разному: можно сделать вывод, что (а) действия частных агентов могут быть приписаны государству только в отношении конкретных операций, над которыми это государство имело эффективный контроль, или (б) достаточно, чтобы государство имело «общий контроль» над группой для приписывания ей действий этой группы. Применение этих критериев к кибервойне, где факты могут быть установлены с еще большим трудом, представляет собой сложную задачу, дополнительно осложняемую необходимостью интерпретировать понятие «контроль» в контексте действий и акторов, действующих в киберпространстве.

Оценка соответствия кибератак второму критерию — являются ли они применением вооруженной силы против государства — также представляет значительную трудность. Традиционное понимание вооруженной силы связано с военными действиями, предполагающими применение физической силы. Применить это понятие к разработке и отправке компьютерного кода не так просто. Когда такие действия можно считать «вооруженной силой»? Аналитики в целом согласны, что кибератаки, приводящие к физическим разрушениям, аналогичным тем, что вызываются традиционными атаками, могут считаться вооруженными нападениями. Однако кибератаки могут причинять и иной вред. Вместо физического разрушения системы они могут нарушать ее функционирование. Вред в этом случае проявляется не в физическом мире, а в киберпространстве. Более того, такие кибератаки могут остаться незамеченными, в то время как их косвенные последствия, например, нарушение поставок жизненно важных ресурсов или предоставления необходимых услуг, могут быть весьма серьезными. Если МГП должно интерпретироваться в соответствии с его гуманитарными целями, то кибератаки, приводящие к столь серьезным гуманитарным последствиям, вероятно, следует считать применением вооруженной силы и, следовательно, подпадающими под защитные положения МГП.

С другой стороны, классификация ситуации как вооруженного конфликта влечет не только ограничительные положения МГП, но и его разрешительные аспекты. МГП допускает преднамеренное применение смертоносной силы против определенных категорий лиц и преднамеренное уничтожение определенных видов собственности (военных объектов), а также допускает определенный уровень случайного вреда другим категориям лиц и объектов, что было бы запрещено вне контекста вооруженного конфликта. Те, кто стремится ограничить объем допустимой силы, могут иметь основания для более строгого подхода к интерпретации того, когда кибервойна считается применением вооруженной силы. В любом случае, в отсутствие государственной практики или разъяснений правовых позиций государств, вопрос о том, может ли кибервойна считаться применением вооруженной силы, даже если она не приводит к прямому физическому разрушению, остается открытым.

3.2. Квалификация кибератак как немеждународного вооруженного конфликта

Немеждународный вооруженный конфликт существует, когда происходит продолжительное вооруженное насилие, то есть насилие определенной интенсивности, между государственными органами и организованными вооруженными группами или между такими группами внутри государства. Иными словами, для квалификации ситуации как немеждународного вооруженного конфликта необходимо наличие вооруженного насилия с участием как минимум одного негосударственного организованного актора, причем (а) стороны должны соответствовать минимальному уровню организации и (б) вооруженное насилие должно достигать минимального уровня интенсивности. Применение этих критериев к кибервойне также порождает ряд трудностей.

Во-первых, характер практически организованных групп, действующих в киберпространстве, таких как группы хакеров, сотрудничающих в совместных кибератаках, таков, что они редко, если вообще когда-либо, соответствуют требованиям минимального уровня организации в их нынешнем понимании. Согласно этому требованию, группа должна иметь командную структуру с уровнем иерархии и дисциплины, достаточным для ведения устойчивых военных действий и соблюдения основных норм МГП. Трудно представить, как группы, члены которых связаны только виртуальной коммуникацией и, возможно, никогда не встречались лично или даже не знают друг друга, могут соответствовать этому критерию. Поэтому, хотя действия таких групп, безусловно, могут рассматриваться как преступные, было бы неверно утверждать, что они также представляют собой участие в вооруженном конфликте. Однако этот вывод может вызывать беспокойство, учитывая, что кибератаки, проводимые такими группами, могут приводить к уровням вреда и разрушений, сопоставимым с последствиями вооруженного конфликта.

Когда же кибератаки действительно приводят к уровням физического разрушения, аналогичным тем, что возникают в результате традиционных военных операций, не кажется спорным утверждать, что они могут соответствовать необходимому уровню интенсивности для признания немеждународного вооруженного конфликта.

4. Применение норм МГП о ведении боевых действий к кибероперациям

Если кибератаки происходят в контексте вооруженного конфликта, они подпадают под действие норм МГП, особенно тех, которые регулируют ведение боевых действий. Однако применение этих норм к операциям, связанным с использованием компьютерного кода в киберпространстве, а не физической силы в реальном мире, представляет собой сложную задачу.

Первая проблема — определение того, какие именно кибератаки подпадают под правила ведения боевых действий. Этот вопрос важен, поскольку кибератаки могут серьезно нарушать работу ключевой инфраструктуры, не вызывая физического разрушения, как при традиционных военных действиях.

Для тех типов кибератак, которые действительно подпадают под нормы ведения боевых действий, необходимо рассмотреть, как адаптировать и применять соответствующие правила, особенно принципы различия, пропорциональности и предосторожности.

4.1. Понятие «нападения» в контексте киберопераций

Правила ведения боевых действий, закрепленные в Дополнительном протоколе I к Женевским конвенциям, широко признаны отражающими обычное международное право, применимое как в международных, так и в немеждународных вооруженных конфликтах. Большинство конкретных правил в этом документе сформулированы как ограничения на военные операции, квалифицируемые как «нападения». Это привело многих к выводу, что правила ведения боевых действий применимы только к кибератакам, которые соответствуют определению нападения по МГП. Однако это мнение сложно согласовать с тем, что положения Дополнительного протокола I, устанавливающие принципы различия, пропорциональности и предосторожности, содержат общие пункты, относящиеся к военным операциям в целом. Если эти пункты не считать избыточными, основные принципы ведения боевых действий должны применяться не только к нападениям, но и к более широким военным операциям, направленным на причинение вреда противнику.

Тем не менее, представляется, что все конкретные правила, касающиеся ведения боевых действий и сфокусированные на нападениях, действительно применимы только к тем кибератакам, которые могут считаться нападениями. Поскольку большая часть правил, регулирующих ведение боевых действий, относится именно к нападениям, важно определить, какие кибератаки можно считать таковыми.

Статья 49 Дополнительного протокола I определяет нападение как «акты насилия против противника, как наступательные, так и оборонительные». Признается, что насилие связано с последствиями атаки, а не с используемыми средствами. Таким образом, отправка компьютерного кода, хотя и не является физическим насилием, может считаться нападением, если приводит к насильственным последствиям. Это мнение отражено в Таллиннском руководстве, которое определяет «кибератаку» как «кибероперацию, будь то наступательная или оборонительная, которая, как можно разумно ожидать, приведет к ранению или смерти людей либо к повреждению или уничтожению объектов». Однако важный вопрос, который это определение не решает и который остается предметом дискуссии, заключается в том, могут ли вредные последствия кибератак считаться нападением, даже если они не связаны с прямым физическим разрушением, а вызывают иные формы ущерба, такие как нарушение функционирования объекта.

С одной стороны, было бы нелогично утверждать, что кибератаки, нарушающие функционирование критической инфраструктуры и причиняющие вред многим людям, не являются нападением только потому, что не приводят к физическому разрушению. С другой стороны, было бы также неверно утверждать, что любое вмешательство в компьютерную систему является нападением, активирующим все правила ведения боевых действий.

Хотя точная граница между кибератаками и операциями, не являющимися нападениями, остается неопределенной, некоторые соображения могут помочь в их различении. Во-первых, поскольку концепция нападения в МГП не применяется к нефизическим средствам психологической или экономической войны, таким как распространение пропаганды или введение эмбарго, кибератаки, эквивалентные таким формам «войны», не считаются нападениями. В отличие от нападений, которые никогда не могут быть направлены на гражданских лиц, МГП не запрещает блокаду и экономические санкции, направленные против гражданского населения. Таким образом, кибератаки, эквивалентные экономическим санкциям, не могут считаться нападениями.

Кроме того, подобно тому как вмешательство в коммуникации (например, глушение радиовещания или телевидения) не считается нападением по МГП и может быть направлено на гражданские коммуникационные системы, не всякое нарушение работы компьютерных коммуникационных систем будет считаться нападением. Конечно, некоторые виды вмешательства в компьютерные коммуникации могут иметь серьезные последствия (например, нарушение работы финансовых учреждений), и поэтому необходимо уточнить, когда такие вмешательства могут считаться нападением. В то время как относительно просто утверждать, что кибератаки, нарушающие функционирование объектов в физическом мире, являются нападениями, ситуация значительно менее ясна в отношении операций, направленных лишь на нарушение коммуникаций в киберпространстве.

4.2. Принцип различия в киберпространстве

Согласно принципу различия, стороны вооруженного конфликта обязаны всегда проводить различие между гражданским населением и комбатантами, а также между гражданскими объектами и военными целями и соответственно направлять свои действия только против военных целей. Это означает, что кибероперации могут быть нацелены только на военные объекты, которые по своему характеру, расположению, назначению или использованию вносят эффективный вклад в военные действия, а их полное или частичное разрушение, захват или нейтрализация дают конкретное военное преимущество. Любой объект, не подпадающий под это определение, считается гражданским и не может быть объектом нападения. В случае сомнения относительно того, используется ли объект, обычно предназначенный для гражданских нужд, для военных действий, предполагается, что он не используется таким образом, и, следовательно, не может быть объектом нападения.

Основная сложность применения этих правил к кибервойне заключается в том, что большая часть киберинфраструктуры имеет двойное назначение — обслуживает как гражданские, так и военные цели. В настоящее время считается, что объекты двойного назначения являются военными целями в силу их военного использования. Это означает, что практически все элементы глобальной киберинфраструктуры могут классифицироваться как военные цели и, соответственно, подлежать нападению. Например, кабели, узлы, маршрутизаторы и спутники, от которых зависят многие гражданские системы, будут считаться военными целями, поскольку они также передают военную информацию. Таким образом, при столь широком охвате объектов в киберпространстве принцип различия — призванный защищать гражданских лиц от опасностей, связанных с военными действиями — утрачивает свою защитную ценность. Любая защита, которую МГП может предоставить гражданской киберинфраструктуре и зависимым от нее гражданским системам и услугам, должна будет основываться на принципах пропорциональности и предосторожности.

Даже гражданская киберинфраструктура, не имеющая двойного назначения и, следовательно, защищенная от прямых нападений, может пострадать из-за взаимосвязанности киберпространства. Во избежание этого и в соответствии с запретом на неизбирательные нападения, сторонам конфликта запрещается использовать кибероружие, которое по своей природе является неизбирательным, например, вредоносные программы, размножающиеся бесконтрольно (вирусы, черви), чьи вредоносные последствия невозможно ограничить, как того требует МГП. Кроме того, сторона, намеревающаяся провести кибератаку, должна сначала удостовериться, что в данных обстоятельствах используемое кибероружие действительно нацелено на военный объект и что его последствия могут быть ограничены в соответствии с требованиями МГП.

Широкий перечень военных целей в кибервойне ставит вопросы о географических границах вооруженного конфликта. Кибероперации могут использовать киберинфраструктуру, расположенную в любой точке мира, и могут задействовать тысячи или даже миллионы компьютеров в различных местах по всему миру. Если вся такая инфраструктура будет считаться военной целью, то вооруженный конфликт с участием кибервойны потенциально может охватить всю планету. Любая кибервойна может стать потенциальной кибер-мировой войной. В международных вооруженных конфликтах последствия будут частично ограничены законами нейтралитета, которые позволяют воюющим государствам атаковать инфраструктуру на территории нейтрального государства только в случаях, когда само нейтральное государство не пресекает нарушения нейтралитета, исходящие с его территории; когда такие нарушения представляют собой серьезную и непосредственную угрозу безопасности атакующего государства; и когда нет иных жизнеспособных и своевременных альтернативных вариантов реагирования. В немеждународных вооруженных конфликтах, где закон нейтралитета не применяется, вопросы географических ограничений поля боя остаются предметом дискуссий и становятся еще более сложными, когда конфликт включает кибервойну.

4.3. Принцип пропорциональности в киберпространстве

Согласно принципу пропорциональности, нападение запрещено, если оно может вызвать случайные потери жизни среди гражданского населения, ранения гражданских лиц, ущерб гражданским объектам или их сочетание, которые были бы чрезмерны по отношению к ожидаемому конкретному и непосредственному военному преимуществу.

Ключевой вопрос при применении этого принципа к кибервойне — насколько термин «ущерб» охватывает потерю функциональности. Учитывая серьезные последствия, которые могут возникнуть в результате нарушения работы гражданской инфраструктуры, разумно считать, что такой ущерб должен приниматься во внимание при оценке пропорциональности. С другой стороны, необходимо уточнить, какие именно виды нарушения функциональности подпадают под категорию ущерба.

Еще одна сложность в применении принципа пропорциональности — определение того, является ли ожидаемый случайный ущерб гражданским объектам чрезмерным по сравнению с ожидаемым военным преимуществом. Безусловно, задача соизмерения предполагаемого ущерба гражданским лицам или объектам с ожидаемым военным преимуществом всегда сложна, но в случае кибервойны эта проблема усугубляется трудностью точной оценки ожидаемого объема случайного ущерба. Это связано как с относительной новизной кибератак и недостаточной изученностью их воздействия, так и с тем, что взаимосвязанная природа киберпространства делает особенно сложным прогнозирование всех возможных последствий таких операций.

4.4. Принцип предосторожности в киберпространстве

МГП требует от воюющих сторон принимать меры предосторожности как при нападении, так и для защиты от последствий нападений.

Меры предосторожности при нападении диктуются общей нормой, применимой ко всем военным операциям. Эта норма требует постоянного внимания к тому, чтобы избежать ущерба гражданскому населению и гражданским объектам. Существуют также дополнительные правила, устанавливающие конкретные требования к мерам предосторожности. В частности, эти правила требуют от лиц, планирующих или принимающих решение о нападении, сделать все возможное, чтобы удостовериться, что объекты нападения являются военными целями, а также принять все возможные меры предосторожности при выборе средств и методов ведения войны, чтобы избежать или, по крайней мере, минимизировать случайный ущерб гражданским лицам. Если становится очевидным, что нападение приведет к нарушению принципа пропорциональности, оно должно быть отменено или приостановлено.

С учетом этих правил, сторона конфликта, планирующая кибератаку, обязана сделать все возможное для получения информации, необходимой для проверки того, что предполагаемая цель является военным объектом, и убедиться, что атака не причинит чрезмерного ущерба. Это может потребовать привлечения технических экспертов для анализа целевой сети и связанных с ней систем. Если необходимая экспертиза отсутствует, от атаки следует вовсе отказаться. В любом случае атаки должны проводиться только против тех целей, по которым имеется достаточная информация.

В некоторых случаях обязанность выбирать средства и методы ведения войны с целью минимизации случайного ущерба гражданским лицам может побудить воюющие стороны предпочесть кибератаку, а не более разрушительные методы с применением физической силы.

Обязанность принимать меры предосторожности против последствий нападений требует от сторон конфликта, насколько это возможно, стараться отделять военные объекты от гражданских лиц и гражданских объектов, а также принимать другие необходимые меры для защиты гражданских лиц и объектов под их контролем от опасностей, возникающих в результате военных операций.

Таким образом, воюющие стороны могут быть обязаны сделать все возможное для разделения своей военной и гражданской киберинфраструктуры. Однако на практике военная и гражданская киберинфраструктуры настолько переплетены, что попытки их разделить, вероятно, будут признаны неосуществимыми. Возможно, более перспективным подходом является обязанность в максимально возможной степени принимать все необходимые меры предосторожности для защиты критически важной гражданской инфраструктуры от последствий кибератак, например, обеспечивая безопасное хранение и надежное резервное копирование необходимых данных, а также своевременный ремонт пострадавших гражданских систем.

Заключение

Кибервойна не происходит в правовом вакууме. Кибеоперации, несомненно, регулируются правом, и когда они имеют место в контексте вооруженного конфликта, они подчиняются международному гуманитарному праву. Однако, хотя МГП применимо к кибервойне, при его применении возникает множество вопросов, на которые пока нет полных и удовлетворительных ответов.

Из-за секретности, окружающей кибероперации, и потому что они используют методы и средства ведения войны, значительно отличающиеся от тех, для регулирования которых развивалось МГП, часто бывает сложно определить, происходят ли они в рамках вооруженного конфликта. Даже когда это установлено и применение правил МГП о ведении боевых действий не вызывает сомнений, неясно, какие именно кибероперации подпадают под эти правила. Также отсутствует ясность в том, как традиционные правила должны интерпретироваться в контексте этой новой формы войны.

С гуманитарной точки зрения крайне важно ответить на эти вопросы и применять МГП таким образом, чтобы обеспечить эффективную защиту гражданских лиц и гражданской инфраструктуры от вредоносных последствий кибервойны. Это потребует тщательной интерпретации существующих правил с учетом гуманитарной цели МГП, а также, возможно, разработки более строгих норм, гарантирующих, что гуманитарные ценности не будут нарушены. Дальнейшее развитие международного права в этой области должно основываться на углубленном анализе государственной практики, доктринальных разработках и учете специфики киберпространства как новой сферы ведения военных действий.