«Исламское государство» — это международная террористическая организация салафистско-джихадистского толка. Признана террористической и запрещена в ряде стран, в том числе в России.
Проблема участия детей в вооружённых конфликтах остаётся одной из наиболее острых в современной гуманитарной и психологической науке. Особую сложность представляет ситуация, когда негосударственные вооружённые формирования, такие как самопровозглашённое «Исламское государство» (далее — ИГ), целенаправленно используют детей и подростков в качестве боевых единиц, религиозно индоктринируя их и подвергая систематическому насилию. После военного разгрома ИГ на территории Ирака и Сирии перед международным сообществом и национальными властями встала задача не только физического спасения бывших малолетних пленников, но и их психологической реабилитации и социальной реинтеграции.
Актуальность темы обусловлена несколькими факторами. Во-первых, масштабы явления: по различным оценкам, только среди езидского населения северного Ирака сотни детей прошли через систему подготовки в качестве солдат ИГ. Во-вторых, отсутствие разработанных, культурно чувствительных протоколов оказания помощи детям-солдатам в условиях постконфликтного Ближнего Востока. В-третьих, двойственная природа данной категории пострадавших: они выступают одновременно и жертвами, и, в определённых случаях, исполнителями насилия, что порождает стигматизацию в общинах и затрудняет реинтеграцию.
В научной литературе проблема детей-солдат получила систематическое освещение начиная с 1990-х годов. В работах Н. Бутби и К. М. Кнудсена («Waging a New Kind of War. Children of the Gun», 2000) были заложены основы понимания психологических механизмов рекрутирования несовершеннолетних. Исследования Т. С. Бетанкур с соавторами, в частности лонгитюдное исследование бывших детей-солдат в Сьерра-Леоне («Sierra Leone’s Former Child Soldiers: A Longitudinal Study of Risk, Protective Factors and Mental Health», 2010), продемонстрировали значимость постконфликтной среды и семейной поддержки для восстановления. Применительно к ближневосточному контексту работы Дж. И. Кизильхана, включая анализируемую статью 2019 года, а также исследования В. Джери с соавторами («Psychiatric Symptoms and Disorders among Yazidi Children and Adolescents…», 2016) и Дж. К. Денкингер с соавторами («Secondary Traumatization in Caregivers…», 2018) заполнили важную лакуну, касающуюся специфики травматизации среди езидского и иракского населения.
Цель настоящей работы заключается в аналитическом синтезе данных о психологических последствиях участия детей в боевых действиях на стороне ИГ, оценке факторов риска рецидива насилия и радикализации, а также в систематизации принципов эффективной психосоциальной помощи на основе имеющихся эмпирических исследований. Задачи включают: характеристику распространённости и структуры посттравматических расстройств у данной категории; сравнение условий реинтеграции для детей из мусульманских и немусульманских общин; обсуждение инструментов оценки риска с учётом культурной специфики; формулирование рекомендаций по организации терапевтического процесса.
Основные разделы
1. Психопатологические последствия участия в боевых действиях у детей и подростков
Исследования показывают, что дети, подвергшиеся принудительной мобилизации и индоктринации со стороны ИГ, демонстрируют значительно более высокие показатели психических расстройств по сравнению с их сверстниками, не прошедшими через подобный опыт. В когортном исследовании 81 езидского мальчика, бывшего солдатом ИГ, распространённость посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) составила 48,3%, депрессивных расстройств — 45,6%, тревожных расстройств — 45,8%, соматоформных расстройств — 50,6% (Kizilhan & Noll-Hussong, 2018). Самооценка этих детей была значимо снижена по сравнению с контрольной группой.
Важно отметить, что клиническая картина ПТСР у детей имеет возрастную специфику. Как указывает Дж. И. Кизильхан, опираясь на обобщения клинической практики, дети младшего возраста часто проигрывают травматические события в игровой форме, могут становиться замкнутыми, терять интерес к играм, проявлять гиперактивность или резкие перепады настроения (вспышки гнева и агрессии). У подростков симптомы могут выражаться в школьной дезадаптации, утрате интереса к общению со сверстниками и досуговой активности. Постконфликтная среда также выступает значимым модулятором течения расстройств: экономическая неопределённость, межличностные стрессы и стигматизация в общине усугубляют состояние.
Сравнительный анализ с данными по другим конфликтным регионам (например, исследование руандийских детей после геноцида, проведённое А. Дюреговым с соавторами в 2000 году) позволяет предположить, что хронический характер травматизации (многомесячное нахождение в плену, систематическое насилие) и сочетание ролей жертвы и perpetrator (исполнителя насилия) формируют более тяжёлые и резистентные к терапии формы ПТСР. В то же время исследование В. Джери и коллег (2016) среди детей-беженцев в Турции выявило, что 43% выживших демонстрировали умеренные или тяжёлые посттравматические реакции, при этом ключевыми предикторами являлись потеря родителей, ощущение постоянной угрозы жизни и, что особенно важно, пережитое или наблюдавшееся насилие.
2. Факторы риска и оценка потенциальной опасности бывших детей-солдат
Одной из наиболее дискуссионных проблем является оценка вероятности того, что бывшие дети-солдаты сохранят приверженность радикальной идеологии или будут проявлять агрессивное поведение в отношении себя и окружающих. Как справедливо отмечается в литературе, существующие инструменты оценки риска радикализации (например, разработанные в рамках европейского проекта SAFIRE или британской системы Identifying Vulnerable People) создавались преимущественно для западных, культурно гомогенных популяций и неприменимы напрямую к полиэтничному и полихонфессиональному иракскому обществу.
В анализируемой работе предлагается пилотный инструмент, включающий 23 дихотомических пункта (ответ «да» — 1 балл, «нет» — 0). Суммарный балл выше 13 рассматривается как пороговое значение, требующее пристального наблюдения. Особое внимание уделяется пунктам, помеченным звёздочкой (членство в ненасильственной радикальной группе, контакты с известными экстремистами, предшествующий опыт обращения с оружием, пережитое насилие в роли жертвы или perpetrator’а, потеря членов семьи вследствие насилия, контакты через социальные сети с радикальными группами, наблюдение актов насилия через социальные сети). Эти переменные рассматриваются как безусловные индикаторы повышенного риска.
С критической точки зрения, предложенный инструмент обладает рядом ограничений. Во-первых, он не учитывает половую специфику: данные о девочках-солдатах ИГ практически отсутствуют, а механизмы их индоктринации и вовлечения в насилие (как правило, через систему домашнего рабства и сексуального насилия) качественно иные. Во-вторых, валидизация инструмента не завершена, о чём прямо заявляет автор, указывая, что он находится в пилотной фазе. В-третьих, отсутствует дифференциация между краткосрочным и долгосрочным риском: многие дети демонстрируют агрессивное поведение непосредственно после освобождения в силу ПТСР-симптоматики (гипервозбуждение, реактивность), но с течением времени и при адекватной поддержке эти проявления редуцируются. Наконец, культурная обусловленность некоторых пунктов (например, «традиционная патриархальная социализация» или «семья является членом племенной, политической или религиозной организации») в условиях Ирака скорее является нормой, чем отклонением, что снижает дискриминативную способность шкалы.
3. Реинтеграция детей-солдат из мусульманских и немусульманских общин: сравнительный анализ
Ключевым фактором, определяющим успех дерадикализации и психосоциального восстановления, выступает социальное окружение, в которое возвращается ребёнок. В иракском контексте наблюдается принципиальное различие между детьми-мусульманами (в основном суннитами) и детьми из религиозных меньшинств (езиды, христиане, шииты).
Дети из немусульманских общин (прежде всего езиды) были похищены и насильственно обращены в радикальный суннитский ислам. В езидской культуре, как отмечает автор, исторически сформировалась устойчивая дистанция по отношению к исламу, что связано с многовековыми преследованиями со стороны радикальных мусульманских групп. Эта культурная память, несмотря на травматичность, может выступать защитным фактором: по возвращении в свою общину дети вновь погружаются в среду, где насильно навязанная идеология отвергается. При условии адекватной психосоциальной поддержки и принятия семьёй у езидских детей есть высокие шансы на дерадикализацию. Исключение составляют случаи, когда подростки вступают в вооружённые формирования (например, связанные с Курдской рабочей партией) из мотивов мести за пережитые унижения; в этом случае риск смены роли «жертвы» на «преступника» сохраняется.
Дети-мусульмане, напротив, могли быть рекрутированы из семей, уже разделявших (в той или иной степени) радикальные взгляды. Возвращение в социальную среду, где радикальная идеология продолжает циркулировать (через подпольные сети, семейные связи, мечети), делает дерадикализацию крайне затруднительной, а рецидив насилия — вероятным. Автор подчёркивает, что само по себе поражение ИГ как территориального образования не означает исчезновения идеологии; дискриминация суннитов, политические и экономические кризисы в Ираке создают «питательную среду» для сохранения радикализации.
Данное различие ставит перед исследователями и практиками сложный этический и практический вопрос: следует ли применять единые протоколы реинтеграции к детям из разных общин, или же необходим дифференцированный подход, учитывающий не только индивидуальную травму, но и коллективную идентичность? В литературе по трансгенерационной травме (например, работы Л. М. Браги с соавторами о потомках переживших Холокост, 2012) показано, что травматический опыт, передаваемый через семейные нарративы и культурные практики, может усиливать уязвимость или, напротив, формировать резильентность. В случае езидов многовековой опыт геноцидальных преследований сформировал как высокую групповую сплочённость, так и глубокое недоверие к «другим», что может как помогать (изоляция от радикального влияния), так и препятствовать (стигматизация вернувшихся детей, которые воспринимаются как «осквернённые» исламом).
4. Принципы и методы психосоциальной реабилитации бывших детей-солдат
Опираясь на эмпирические данные и клинический опыт, можно выделить несколько ключевых принципов организации помощи, которые находят подтверждение в проанализированной статье и смежных исследованиях.
Принцип безопасности и стабильности. Первичным условием для начала любой психотерапевтической работы является обеспечение безопасного физического пространства, регулярного питания, сна и возможности социальных контактов. Как отмечается, «стабильность и безопасное место — основа успешного лечения». В условиях иракских лагерей беженцев близ Дахука и Захо эта базовая потребность часто остаётся неудовлетворённой, что делает невозможным применение методов, ориентированных на проработку травмы (например, травма-фокусированной когнитивно-поведенческой терапии).
Приоритет терапевтических отношений над техниками. На начальных этапах работы важнее не выбор специфической техники, а построение доверительных отношений между ребёнком и специалистом. Дети-солдаты часто демонстрируют отвержение, дистанцию, подозрительность, агрессию и низкую мотивацию. Безусловное признание их стресса и выживания, отсутствие осуждения за совершённые действия (признание двойной роли жертвы и perpetrator’а) составляют основу терапевтического альянса.
Учёт возрастного и культурного контекста. Терапевтические вмешательства должны соответствовать когнитивному и эмоциональному развитию ребёнка. Для младших детей бесполезны сложные вопросы об источниках травмы; предпочтительны игровые методы, рисунок, песок. Для подростков часть девиантного поведения может быть отнесена к «нормативным» кризисам развития, а не напрямую к травме. Культурная чувствительность предполагает, в частности, возможность включения в терапию религиозных авторитетов: для езидских детей посещение храма в Лалише или встреча со священнослужителем, предварительно информированным о ситуации, может иметь глубокий целительный эффект.
Системный и многоуровневый подход. Реинтеграция требует вовлечения расширенного окружения: семьи (если она сохранилась), приёмных семей, родственников, учителей, социальных работников. В традиционных обществах Ирака семья и родоплеменные структуры остаются основными агентами социализации, и игнорирование этого контекста обрекает терапию на провал. Системная терапия, исследующая взаимодействие симптоматики с семейными и социальными условиями, рассматривается как особенно перспективная. Групповая терапия (в группах по 10–12 человек) с элементами психообразования, релаксации и тренинга навыков позволяет снизить чувство стыда и изоляции, создать опыт взаимной поддержки среди переживших схожий опыт.
Долгосрочность и этапность. Необходимо планирование помощи на период от двух до трёх лет, с возможностью последовательных фаз лечения без излишнего давления на ребёнка. Краткосрочные вмешательства, как показывает опыт работы с жертвами массовой травмы, недостаточны.
Критическое замечание: в представленных рекомендациях недостаточно проработан вопрос о подготовке самих специалистов. Автор упоминает, что «местные специалисты должны иметь базовые знания транскультурального лечения», однако конкретные стандарты подготовки, супервизии и предотвращения вторичной травматизации самих терапевтов и социальных работников (что, по данным Денкингер с соавторами, 2018, является серьёзной проблемой) остаются за рамками обсуждения.
Заключение
Проведённый анализ позволяет сделать несколько обобщающих выводов. Во-первых, дети-солдаты, прошедшие через систему ИГ, представляют собой группу крайне высокого риска по развитию ПТСР, депрессивных, тревожных и соматоформных расстройств. Симптоматика имеет возрастную и культурную специфику, что требует адаптации диагностических и терапевтических инструментов.
Во-вторых, успешность реинтеграции в значительной степени определяется постконфликтным окружением. Дети из немусульманских общин (езиды, христиане) при наличии безопасного пространства и семейного принятия имеют более благоприятные прогнозы дерадикализации, чем дети-мусульмане, возвращающиеся в среду, где радикальные взгляды сохраняются. Однако стигматизация и культурная травма могут нивелировать эти преимущества.
В-третьих, оценка риска насильственного поведения и сохранения радикальной идеологии требует разработки культурно чувствительных инструментов, валидированных на иракской популяции. Существующие западные методики не могут быть механически перенесены в иной этнорелигиозный и социально-экономический контекст. Предложенная в анализируемой работе шкала из 23 пунктов является перспективной, но нуждается в дальнейшей эмпирической проверке и учёте гендерных различий.
В-четвёртых, эффективная психосоциальная помощь должна строиться на принципах безопасности, долгосрочности, системности и культурной чувствительности. Приоритетное значение имеют не столько специфические терапевтические техники, сколько качество терапевтических отношений и вовлечение расширенного семейного и общинного окружения.
Перспективы дальнейших исследований связаны с проведением лонгитюдных наблюдений за когортами бывших детей-солдат, разработкой и валидизацией стандартизированных протоколов групповой и индивидуальной терапии в условиях лагерей беженцев, а также с изучением факторов резильентности, позволяющих части детей преодолевать последствия травмы без формирования хронической психической патологии. Отдельного внимания заслуживает проблема девочек-солдат и жертв сексуального рабства ИГ — группа, остающаяся «тёмным пятном» в современной научной литературе.
Наконец, важно подчеркнуть, что без активного участия международного сообщества в финансировании и организации долгосрочных программ психосоциальной реабилитации (учитывая продолжающуюся нестабильность в регионе) усилия местных властей и гуманитарных организаций останутся недостаточными. Как справедливо резюмирует автор, «дети и подростки Ирака прошли через ад» — и задача науки и практики состоит в том, чтобы предоставить им не иллюзорную надежду, а реально действующую систему помощи.