«Исламское государство» — это международная террористическая организация салафистско-джихадистского толка. Признана террористической и запрещена в ряде стран, в том числе в России.

Ближний Восток и Северная Африка (MENA) устойчиво ассоциируются в глобальном политическом дискурсе с высокой интенсивностью вооружённого насилия. При том, что на регион приходится лишь около 5 % мирового населения, за период после Второй мировой войны здесь было зафиксировано 40 % всех боевых потерь в мире. Подобное несоответствие ставит перед исследователями международных отношений, политической экономии и конфликтологии ряд фундаментальных вопросов: какова природа арабских войн, какие типы конфликтов доминируют, каковы их долгосрочные демографические, экономические и психологические последствия и, наконец, какие меры предотвращения насилия могут быть признаны эффективными с учётом региональной специфики.

Актуальность темы. В конце 2010-х годов, когда было опубликовано исследование Ф. Гоб, регион переживал последствия «арабской весны», гражданской войны в Сирии, йеменского конфликта и территориальной экспансии «Исламского государства» (запрещённая в РФ террористическая организация). Однако, несмотря на значительный объём эмпирических данных, накопленных международными организациями и научными центрами (в первую очередь Peace Research Institute Oslo — PRIO, Uppsala Conflict Data Program — UCDP), системные сравнительные работы, анализирующие все типы конфликтов в MENA сквозь призму их кумулятивных эффектов, оставались немногочисленными. Работа Флоренс Гоб, опубликованная Европейским институтом исследований безопасности (EUISS), представляет собой одну из попыток такого комплексного анализа.

Обзор источников и литературы. В качестве эмпирической базы в исходном тексте используются данные PRIO и UCDP, которые являются золотым стандартом в количественных исследованиях конфликтов. Теоретическая опора работы включает классические положения о связи между слабостью государственных институтов, неинклюзивным политическим устройством и риском внутригосударственных войн. В более широком историографическом контексте данное исследование перекликается с работами П. Коллира о «ловушке конфликта» (Collier, 2003), концепцией «ресурсного проклятия» Т. Карла и М. Росса, а также с теорией демократического мира, которая, однако, имеет ограниченную применимость к арабским монархиям и автократиям.

Цель и задачи. Цель настоящей статьи — на основе анализа данных, представленных Ф. Гоб, и их критического сопоставления с более широким научным контекстом предложить синтетическую характеристику вооружённых конфликтов в арабском мире, выделив их типологические особенности, гуманитарные и экономические последствия, а также уязвимые места существующих подходов к постконфликтному восстановлению.

1. Типология конфликтов: межгосударственные войны как исключение

1.1. Арабские войны против неарабских акторов

Анализ восьми межгосударственных войн с участием арабских государств, проведённый Гоб, показывает, что лишь один случай — вторжение Ирака в Кувейт (1990) — представлял собой конфликт двух арабских стран. Во всех остальных случаях арабские государства воевали против неарабских акторов: Израиля, Ирана, США, Великобритании или Франции. Даже в войне против Ирака 1991 года, где формально участвовали девять арабских государств, их военный вклад был минимальным: 13 % личного состава, преимущественно оборонительные задачи и незначительное участие в наземных операциях. Лидерство оставалось за неарабскими силами (80 % — США, Великобритания и Франция).

Этот факт имеет принципиальное значение для региональных архитектур безопасности. Любая попытка стабилизации региона на межгосударственном уровне неизбежно требует включения неарабских держав — прежде всего Израиля, Ирана и западных государств. Однако, как справедливо отмечает Гоб, межгосударственные войны не являются ни наиболее частой, ни наиболее летальной формой насилия в MENA.

1.2. Продолжительность и летальность

Исключая ирано-иракскую войну (1980–1988), длившуюся 2980 дней (около 8 лет), средняя продолжительность межгосударственного конфликта в арабском мире составляет всего 60 дней. С включением этого выброса средний показатель возрастает до 425 дней (14 месяцев), что лишь на месяц меньше глобального среднего. На долю межгосударственных войн приходится 28 % всех жертв политического насилия в регионе (около 666 581 человека). В пересчёте на 1000 населения летальность составляет 3,16 погибших, что вдвое ниже аналогичного показателя для внутригосударственных конфликтов.

Важно отметить, что Гоб фиксирует тренд на снижение летальности межгосударственных войн с участием арабских государств (за исключением ирано-иракского конфликта). Этот тренд соответствует глобальным процессам, описанным С. Пинкером в книге «Ангелы нашей лучшей природы» (2011): переход от межгосударственных к внутригосударственным конфликтам и снижение числа боевых потерь на душу населения. Однако, как будет показано ниже, внутригосударственное насилие демонстрирует противоположную динамику.

2. Внутригосударственные конфликты: главный источник человеческих потерь

2.1. Частота и масштаб

В общей сложности в регионе MENA с 1945 года произошло 25 внутригосударственных конфликтов с участием государства и негосударственных акторов (повстанческие группы, террористические организации, ополчения). На их долю приходится 64 % всех прямых военных смертей — около 1,5 миллиона человек. Летальность достигает 6 погибших на 1000 населения, что вдвое выше, чем в межгосударственных войнах.

Особого внимания заслуживает гражданская война в Сирии, которая на момент публикации статьи (2017) уже унесла 23,25 жизни на 1000 граждан. Для сравнения: ливанская гражданская война (1975–1990) была ещё более смертоносной — 60 погибших на 1000 населения. Однако Гоб не проводит различия между интенсивностью боевых действий на разных этапах этих конфликтов, что могло бы уточнить динамику насилия.

2.2. Конфликты без участия государства

Редким, но не менее важным подтипом являются конфликты, в которых государство как организованная сила отсутствует. В арабском мире таких случаев всего два: Ливан (1975–1990) и Ливия (после 2013 года). В ливанском случае высокая летальность объясняется фрагментацией общества по конфессиональному принципу и отсутствием монополии на легитимное насилие у любого из акторов. Это наблюдение согласуется с выводами Дж. Вайнштейна о роли социальной гетерогенности в эскалации гражданских войн (Weinstein, 2005).

Крупномасштабная неорганизованная насилие, как показали события «арабской весны» 2011 года, привела к гибели около 1400 человек — относительно скромная цифра для региона, особенно на фоне последовавших затем полномасштабных гражданских войн. Это позволяет предположить, что спонтанные уличные протесты, даже при жёстком подавлении, уступают по летальности институционализированному вооружённому конфликту.

2.3. Причины и предикторы: роль управления и экономики

Гоб прямо связывает внутригосударственные конфликты с плохим управлением (bad governance) и слабостью государства. Наиболее эффективными превентивными мерами признаются:

• устойчивые демократические системы, способные к инклюзивности и медиации конфликтов;

• стабильная экономика, гарантирующая минимальный уровень жизни.

Приводится расчёт Всемирного банка: если бы в странах MENA после «арабской весны» произошли демократические переходы, рост ВВП за пять лет достиг бы 7,78 % вместо фактических 3,3 % в условиях сохранения автократий.

Однако здесь необходим критический комментарий. В научной литературе неоднократно отмечалось, что демократизация в условиях слабых институтов может сама по себе провоцировать насилие (Mansfield & Snyder, 2005). Пример Ирака после 2003 года или Ливии после 2011 года показывает, что формальное введение демократических процедур без одновременного укрепления государственной монополии на насилие и создания инклюзивных механизмов распределения ресурсов ведёт не к миру, а к фрагментации. Таким образом, утверждение Гоб о демократии как панацее нуждается в уточнении: речь должна идти не о любой демократии, а об институционально зрелых, консолидированных демократиях с высокой степенью доверия к государству, что в MENA скорее исключение, чем правило.

3. Непрямые последствия войны: смертность, травмы и психологические рубцы

3.1. Косвенные смерти и проблема их учёта

Одним из наиболее значимых вкладов работы Гоб является акцент на непрямых жертвах конфликтов. По различным оценкам, на одно прямое боевое убийство приходится в среднем четыре косвенных смерти — от отсутствия доступа к чистой воде, медицинской помощи, болезней, голода или воздействия токсичных материалов.

В Ираке (2003–2007) косвенные смерти составили не менее 200 000 человек — втрое больше прямых. В первой войне в Персидском заливе доля косвенных жертв достигла 77 %, поскольку разрушение инфраструктуры (электростанции, системы водоснабжения) вызвало вторичные катастрофы. Эти цифры перекликаются с классическим исследованием Г. Канторовича о «медицинских последствиях войны» и более поздними работами Р. Гарфилда о коллапсе систем здравоохранения в конфликтных зонах.

Проблема, однако, заключается в слабой методологической стандартизации подсчёта косвенных смертей. Разные исследовательские группы (Iraq Family Health Survey, Lancet, WHO) дают расходящиеся оценки, что Гоб признаёт, но не углубляется в причины расхождений. Для более точного анализа необходимо различать прямые (от насилия) и непрямые (от нарушения социально-экономических условий) потери, а также учитывать временной лаг — многие последствия проявляются спустя годы.

3.2. Санитарные последствия: травмы и ампутации

Данные по Сирии (1,9 млн раненых, что в 4 раза выше числа убитых) демонстрируют, что современные войны в городах с применением артиллерии и авиации порождают специфический профиль травм: 60 % ранений — от бомбардировок и обстрелов, а не от огнестрельного оружия. Сложные переломы требуют квалифицированной хирургической помощи, отсутствие которой ведёт к ампутациям (четверть тяжелораненых в Ираке).

Это наблюдение имеет важное прикладное значение: гуманитарные организации при планировании постконфликтной помощи должны учитывать не только продовольственную безопасность, но и развитие специализированной травматологии, протезирования и реабилитации.

3.3. Психологические последствия: культурное табу и невидимая эпидемия

Наиболее недооценённым аспектом войны в арабском мире является психическое здоровье. Гоб приводит тревожные цифры: в Ливане 25 % населения страдают пожизненными симптомами посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), в южном Ливане — 29 %, в Алжире после насилия 1990-х годов — 37 % взрослого населения, в секторе Газа после конфликта с Израилем — 18 %. Особенно уязвимы дети: в Мосуле (2010) 37 % детей до 15 лет имели то или иное психическое расстройство, в Йемене (2009) — 15,7 % детей 7–10 лет страдали ПТСР, а среди курдских детей, переживших анфальскую кампанию (конец 1980-х годов), этот показатель достигал 87 %.

Автор связывает низкую выявляемость и обращаемость с двумя факторами: слабостью системы здравоохранения и сохраняющимся табу на психологические проблемы. В Ливане, согласно одному из исследований, между появлением симптомов и получением помощи проходило от 6 до 28 лет. Это свидетельствует о глубоком институциональном и культурном дефиците, который делает постконфликтное восстановление неполным.

Критически важно отметить, что самоубийства в регионе MENA выросли на 100 % с 1990 по 2015 год (с 28 695 человек), тогда как в остальном мире рост составил лишь 16 %. Этот факт требует дополнительного изучения: не все самоубийства можно напрямую приписать войне, но корреляция с ростом ПТСР, депрессии и разрушением социальных связей представляется высокой.

4. Экономическое измерение войны: от военных расходов к потерянным возможностям

4.1. Военные бюджеты и «мирный дивиденд»

Страны MENA традиционно входят в число мировых лидеров по доле военных расходов в ВВП. По прогнозам Гоб (частично оправдавшимся к 2020 году), регион должен был достичь 180 млрд долларов военных расходов в год (против 120 млрд в 2013 году). Саудовская Аравия (51 млрд в 2016 году), Алжир (10,6 млрд) и Ирак (6 млрд) являются ключевыми игроками.

Главный вывод автора в этой части заключается в том, что реальная цена военных расходов измеряется не в долларах, а в упущенном экономическом росте. Переключение ресурсов с обороны на гражданские инвестиции («мирный дивиденд») могло бы дать прирост ВВП до 3 %. Эта цифра, однако, выглядит консервативной по сравнению с исследованиями П. Коллира, который оценивал потери от гражданских войн в 2,3 % годового роста ВВП в среднем за десятилетие. В любом случае, макроэкономический эффект существенен.

4.2. Разрушение инфраструктуры и восстановление

Прямой ущерб инфраструктуре в Сирии оценивался в 137,8 млрд долларов (жильё, энергетика, образование, здравоохранение), в Ираке — 100 млрд, в Йемене — более 20 млрд. Для Ливии прогноз на десять лет составлял до 200 млрд долларов, при этом восстановление одного только Бенгази оценивалось в 7 млрд.

Важное аналитическое обобщение: стоимость восстановления зависит от способа ведения войны. Применение артиллерии и авиации в городской застройке приводит к неизбирательным разрушениям, тогда как использование сил специальных операций и высокоточного оружия снижает ущерб. Гоб предлагает арабским государствам улучшать тактику городских боёв — рекомендация, которая на практике сталкивается с проблемой политической воли и технологических ограничений.

4.3. Сжатие экономик и региональные эффекты распространения

Война ведёт к радикальному сокращению ВВП: в Сирии — более чем вдвое от довоенного уровня, в Ливии — до половины, в Йемене за 2015 год потери составили 25–35 % ВВП, а доля населения за чертой бедности выросла на 30 процентных пунктов (до 80 %). В среднем арабские страны теряют 6–15 % ВВП после трёх лет конфликта — вдвое больше, чем в других регионах мира.

Эффект распространяется и на соседей: страны, граничащие с зоной войны в MENA, теряют почти 2 % ВВП (в мире — 1,4 %). Иордания тратит 6 % ВВП и четверть годовых доходов на размещение сирийских беженцев. Левант в целом лишился 35 млрд долларов потенциального выпуска из-за сирийской войны — что равно всему ВВП Сирии за 2007 год.

Особого внимания заслуживает оценка совокупных прямых и косвенных потерь от израильско-палестинского конфликта — 12 трлн долларов. Эта цифра, по-видимому, включает не только военные расходы и разрушения, но и упущенную выгоду от торговли, инвестиций и туризма за несколько десятилетий. Однако методология её получения в исходном тексте не раскрыта, что оставляет пространство для критики.

4.4. Время восстановления и структурные ограничения

Ливану потребовалось 20 лет на восстановление после гражданской войны, Кувейту — 7 лет после иракского вторжения. Нефтеэкспортёры восстанавливаются быстрее, но их уязвимость связана с волатильностью цен на нефть и способностью государства контролировать экспорт. Ливия после 2011 года сократила добычу до 25 % от довоенного уровня. Таким образом, наличие ресурсов не является гарантией восстановления, если разрушены институты управления.

Гоб указывает на необходимость иностранных инвестиций для реконструкции и рестарта экономики. Однако опыт Ирака и Афганистана показывает, что внешнее финансирование без параллельного институционального строительства ведёт к коррупции и «голландской болезни» (завышению реального обменного курса и деиндустриализации). Этот парадокс остаётся за рамками анализа.

5. Цикличность конфликтов: от нерешённых проблем к новым войнам

Одно из наиболее концептуально сильных положений Гоб — тезис о том, что многие конфликты в MENA являются не изолированными эпизодами, а звеньями одной цепи. Палестино-израильский конфликт породил гражданскую войну в Ливане, которая привела к возникновению «Хезболлы», которая воевала с Израилем в 2006 году и впоследствии поддержала режим Асада в Сирии. «Исламское государство» выросло из афганских лагерей моджахедов, вторжения в Ирак (2003) и сирийской гражданской войны. Йеменский конфликт уходит корнями в гражданскую войну 1960-х годов. Даже ливийское и египетское насилие 2010-х годов имеет долгую предысторию.

Это наблюдение подтверждает выводы теории «конфликтных ловушек»: если конфликт не разрешён институционально (а не просто подавлен), он с высокой вероятностью рецидивирует или трансформируется в новое насилие. Гоб приходит к нормативному заключению: необходимы долгосрочные решения, а не краткосрочные соглашения о прекращении огня.

С критической точки зрения, однако, в работе отсутствует обсуждение того, какие именно механизмы прерывают этот цикл. Примеры постконфликтного миростроительства в других регионах (например, в Западной Африке после либерийской и сьерра-леонской войн) демонстрируют роль разоружения, демобилизации и реинтеграции (DDR), судебных процессов над военными преступниками и реформы сектора безопасности. В MENA, как отмечает Гоб, такие механизмы либо отсутствуют, либо реализуются выборочно.

Заключение

Проведённый анализ позволяет сделать следующие обобщающие выводы.

Во-первых, доминирующей формой вооружённого насилия в арабском мире являются не межгосударственные, а внутригосударственные конфликты. Они более продолжительны (в среднем 45 месяцев), в два раза летальнее и ответственны за почти две трети всех прямых военных смертей. Межгосударственные войны, хотя и привлекают большее международное внимание, представляют собой исключение, причём часто с участием неарабских акторов.

Во-вторых, демографические потери от войн в MENA существенно недооцениваются, если ограничиваться прямыми боевыми убийствами. Косвенные смерти, травмы, психологические расстройства и рост самоубийств формируют долгосрочное бремя, которое плохо учитывается в программах постконфликтного восстановления. Особенно уязвимы дети, у которых уровень ПТСР может достигать 80–90 % после травмирующих событий.

В-третьих, экономическая цена войн измеряется не только разрушением инфраструктуры (сотни миллиардов долларов), но и устойчивой потерей темпов роста ВВП, ростом бедности и региональными эффектами распространения. Восстановление требует не только финансирования, но и институциональной реформы, которой часто пренебрегают.

В-четвёртых, ключевые предикторы конфликтов — плохое управление, неинклюзивные политические институты и экономическая стагнация. Однако предложение Гоб сделать ставку на демократизацию как панацею должно быть скорректировано: история показывает, что нестабильная демократизация может усиливать насилие. Необходимо различать формальные демократические процедуры и реальную способность государства обеспечивать монополию на легитимное насилие и базовые общественные блага.

В-пятых, конфликты в регионе имеют выраженную цикличность: нерешённые противоречия одного десятилетия порождают новые войны в следующем. Разрыв этой цепи возможен только через долгосрочные стратегии, включающие судебные механизмы, разоружение бывших комбатантов, реформу сектора безопасности и экономическую реинтеграцию маргинализированных групп.

Перспективы дальнейших исследований. Необходимы более детальные работы по трём направлениям: (1) сравнительная эффективность различных моделей постконфликтного восстановления в странах MENA (с учётом опыта Ливана, Ирака, Кувейта и пост-«арабской весны»); (2) микроэкономические и психологические лонгитюдные исследования пострадавших популяций для точной оценки косвенных потерь; (3) анализ роли внешних акторов (ЕС, США, Россия, Китай, страны Персидского залива) в формировании или ослаблении конфликтных циклов. Только такой многомерный подход позволит перейти от констатации высокой конфликтности региона к выработке реалистичных стратегий миростроительства.