Введение

*«Аль-Каида» и «Талибан» запрещены в РФ как террористические организации.

В последние полтора десятилетия применение беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) в военных целях претерпело количественную и качественную трансформацию. По данным Министерства обороны США, число боевых вылетов дронов в 2014 году в шесть раз превысило показатели 2006 года, а общее количество вооруженных дронов на вооружении Пентагона к 2012 году достигло 7 500 единиц, составив треть всего парка военной авиации. Эта тенденция сохранялась и в последующие годы: в 2021 финансовом году операционные расходы на беспилотные системы превысили 6 млрд долларов, что свидетельствует о формировании устойчивой парадигмы, в которой дистанционное поражение целей стало доминирующим способом применения силы.

Стремительное распространение технологии «удаленного убийства» породило острейшую дискуссию, выходящую далеко за рамки военной стратегии. В центре этой дискуссии — три взаимосвязанных вопроса, сформулированных в программном исследовании британского эксперта Шимы Кин (2015): легальность, этичность и операционная эффективность применения вооруженных дронов. Настоящая статья представляет собой аналитический обзор указанных аспектов, опирающийся на конструкции международного гуманитарного права (МГП), концепции jus ad bellum и jus in bello, а также на эмпирические данные о последствиях точечных ликвидаций.

Методологические ограничения исследования. Приступая к анализу, необходимо оговорить его границы. Работа не претендует на статус самостоятельного эмпирического исследования: она основана на вторичном анализе открытых источников (доклады экспертных организаций, решения ООН, публикации в рецензируемых журналах) и не включает верификацию первичных данных о жертвах или анализ закрытых юридических меморандумов. Исследование ограничено преимущественно практикой США в Пакистане, Йемене и Сомали в период 2009–2020 годов, что не позволяет экстраполировать выводы на применение дронов другими государствами (Турция, Израиль, Россия) или на использование БПЛА в рамках крупномасштабных вооруженных конфликтов (например, в Сирии и Ираке), где правовой режим применения силы может существенно различаться.

Актуальность темы обусловлена не только наращиванием арсеналов БПЛА ведущими державами, но и фундаментальным вызовом, который данная технология бросает традиционным правовым и этическим системам, созданным для регулирования межгосударственных конфликтов индустриальной эпохи. Как отмечает профессор Дэвид Оманд, бывший координатор по безопасности и разведке Великобритании, «все в технологии дронов является предметом спора: их новизна, легальность, моральность, полезность и будущее развитие».

Цель данной работы — представить систематизированный обзор правовых, этических и стратегических аргументов, сформировавшихся в академической литературе и официальных документах, и выработать взвешенную оценку степени соответствия практики применения вооруженных дронов провозглашаемым принципам. Задачи исследования включают: анализ легитимности применения силы с позиций jus ad bellum; оценку соответствия принципам jus in bello (различие, пропорциональность, предосторожность); выявление этических дилемм, связанных с дегуманизацией конфликта; а также критический анализ долгосрочной эффективности данной стратегии с учетом контрфактических альтернатив.

1. Правовая амбивалентность: между самообороной и внесудебной казнью

Правовая оценка применения вооруженных дронов осложняется отсутствием единого центрального органа в международном праве и фрагментарностью его источников. Ключевая коллизия заключается в несоответствии между традиционной структурой МГП, ориентированной на конфликты между государствами, и современной реальностью асимметричной войны, где главным актором выступают негосударственные вооруженные формирования.

1.1. Jus ad bellum: правомерность применения силы

Основным легальным обоснованием, приводимым администрацией США, является право на самооборону в соответствии со статьей 51 Устава ООН. Как отмечал в 2010 году юридический советник Госдепартамента Гарольд Кох, практика точечных ликвидаций рассматривается как продолжение войны с террором, начавшейся после терактов 11 сентября 2001 года.

Развернутая аргументация была представлена в 2012 году помощником президента по вопросам внутренней безопасности и контртерроризма Джоном Бреннаном. В выступлении в Центре Вудро Вильсона Бреннан сформулировал три ключевых тезиса. Во-первых, право на самооборону не ограничивается географически: «Соединенные Штаты находятся в состоянии вооруженного конфликта с Аль-Каидой*, с Талибаном* и с их союзными силами, и мы будем применять силу против тех, кто представляет собой постоянную и непосредственную угрозу». Во-вторых, точечные ликвидации соответствуют принципам МГП: удары наносятся только по законным военным целям, с соблюдением требований различия и пропорциональности. В-третьих, применение дронов минимизирует риск для гражданских лиц по сравнению с альтернативными методами применения силы.

Анализ, проведенный Комитетом по международному праву Коллегии адвокатов Нью-Йорка (2014), указывает на эрозию временного обоснования. Атаки 11 сентября 2001 года сами по себе более не могут служить бессрочным основанием для применения силы по всему миру. Для продолжения вооруженной самообороны необходимо наличие текущей «вооруженной атаки» со стороны негосударственного субъекта. Хотя совокупность мелких атак может квалифицироваться как вооруженная атака, если она обладает достаточными масштабом и эффектом, данный тезис остается предметом острых дискуссий.

Ключевым юридическим нюансом, зачастую остающимся за рамками публичной дискуссии, является доктрина «неспособности или нежелания» (unwilling or unable). Согласно этой доктрине, государство может применить силу на территории другого суверенного государства без его согласия, если последнее не способно или не желает пресечь террористическую угрозу, исходящую с его территории. Именно эта доктрина легитимирует удары в Пакистане и Йемене в глазах администрации США, однако ее правовой статус в международном праве остается неопределенным. В литературе отмечается, что доктрина не получила однозначного признания в практике Международного суда ООН и рассматривается многими экспертами как спорное расширение статьи 51 Устава.

Отдельной проблемой выступает вопрос суверенитета государств, на территории которых проводятся удары. В случае с Пакистаном правовая определенность отсутствует: публичные заявления Исламабада и Вашингтона диаметрально противоположны, что создает опасный прецедент, когда вопрос законности вторжения в суверенное пространство подменяется политической целесообразностью и негласными соглашениями, не подлежащими публичной верификации.

1.2. Jus in bello: законность средств и методов ведения войны

В рамках jus in bello (международное гуманитарное право) центральными становятся принципы различия и пропорциональности. Анализ практики применения дронов выявляет ряд системных вызовов соблюдению этих принципов.

Проблема идентификации цели. В отличие от пилотируемой авиации, где идентификация цели часто опирается на комплекс разведывательных данных, практика «сигнатурных ударов» (signature strikes) предполагает поражение групп неизвестных лиц на основе поведенческих шаблонов. Как цитируется в исследовании Шимы Кин, высокопоставленный чиновник Госдепартамента заявлял, что «три человека, делающих зарядку», могут быть интерпретированы как террористический лагерь. Использование демографических признаков вызывает критику с точки зрения принципа презумпции гражданского статуса.

Однако необходимо признать, что МГП допускает поражение лиц, «непрерывно участвующих в боевых действиях» (continuous combat function), даже при отсутствии точной идентификации поимённо. Квалификация поведенческих паттернов как признака враждебной деятельности — это предмет судебного спора, а не однозначное нарушение. В юридической литературе отмечается, что ключевой проблемой является не столько сам метод, сколько отсутствие прозрачных критериев и механизмов последующей верификации правильности таких решений.

Принцип пропорциональности. Оценка пропорциональности требует соизмерения ожидаемого военного преимущества с возможными случайными потерями среди гражданского населения. Отсутствие прозрачных данных как о прогнозируемом ущербе, так и о реальном военном преимуществе делает объективную проверку соблюдения этого принципа затруднительной. Расхождения между оценками официальных лиц и данными Специального докладчика ООН Бена Эммерсона (2013) — не менее 400 жертв среди гражданского населения только в Пакистане — объясняются не только возможной недооценкой со стороны военных, но и различиями в методологиях подсчета. ООН включает в категорию гражданских лиц всех погибших, чья причастность к боевым действиям не доказана, тогда как ведомственная статистика США основывается на априорной классификации.

В 2016 году администрация Обамы предприняла шаг к частичной транспарентности, опубликовав данные о 473 ударах в период с 2009 по 2015 год, в результате которых, по оценкам, погибло от 2 581 до 3 603 комбатантов. Количество гражданских лиц, признанных погибшими, составило от 64 до 116 человек. Эти цифры, однако, не включают удары, проведенные Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) вне зон активных боевых действий, что сохраняет значительную зону неопределенности.

Проблема «ударов на добивание» (double tap). Случаи нанесения повторных ударов по местам сбора спасателей, как в случае с ликвидацией Абу Яхьи аль-Либи в 2012 году, вызывают обвинения в военных преступлениях. Согласно МГП, лица, оказывающие помощь раненым, пользуются особой защитой и не могут рассматриваться как законные цели, если только они сами непосредственно не участвуют в военных действиях.

2. Этическая дилемма: технологическая точность против морального ущерба

Этическая аргументация в защиту дронов строится на утилитарной логике: данное оружие точнее, чем авиабомбы, и безопаснее для собственных военнослужащих. Сторонники, такие как Брэдли Строузер из Военно-морской школы аспирантов США, утверждают, что применение дронов является не просто легальным, но и морально обязательным, поскольку снижает риск коллатеральных потерь и сохраняет жизни американских солдат. Однако эта позиция подвергается критике по нескольким основаниям.

2.1. Уровни этического анализа

В дискуссии об этике применения дронов необходимо различать три уровня моральной философии. Деонтологический уровень фокусируется на нарушении принципов суверенитета, презумпции невиновности и права на справедливое судебное разбирательство. Утилитарный уровень требует калькуляции общего баланса выгод и издержек: сколько террористов уничтожено, сколько гражданских лиц погибло, сколько новых боевиков привлечено в ряды противника в результате радикализации. Добродетельная этика обращает внимание на формирование характера операторов и общества в целом, на то, как технология дистанционного убийства влияет на моральную чувствительность и восприятие насилия.

В существующей литературе эти уровни часто смешиваются, что приводит к нечеткости выводов. Утилитарный аргумент Строузера может быть верен на одном уровне (снижение риска для американских военнослужащих) и оспорим на другом (влияние на моральную репутацию государства).

2.2. Эпистемологическая проблема идентификации

Если этическое преимущество дронов заключается в точности, то оно становится ничтожным при систематических ошибках в идентификации цели. Как показано выше, методология «сигнатурных ударов» и расширительное толкование категории «комбатант» ставят под сомнение возможность такой идентификации. Однако следует признать, что альтернативные методы применения силы — крупномасштабные авиаудары или наземные вторжения — исторически приводили к кратно более высоким потерям среди гражданского населения. Сравнительный анализ показывает, что один из возможных подходов к этической оценке заключается в сопоставлении издержек различных опций, хотя сама эта логика «меньшего зла» остается предметом деонтологической критики.

2.3. Психология операторов: между дегуманизацией и травмой

Этическая критика также фокусируется на трансформации самого акта убийства. Использование неофициального жаргона вроде bug splat (удар по насекомому) для обозначения погибшего человека, по мнению критиков, способствует моральной диссоциации операторов. Однако исследования последних лет показывают более сложную картину. Согласно работе Чейни и соавторов (2015), уровень посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) среди операторов дронов (4,3%) сопоставим с показателями среди пилотов пилотируемой авиации (3,9%) и значительно ниже, чем у наземных подразделений, участвующих в непосредственных боевых действиях (12–20%). В то же время авторы отмечают, что операторы испытывают высокий уровень профессионального выгорания, связанный с длительными сменами (12–14 часов) и постоянным наблюдением за жизнью целей до момента нанесения удара.

Таким образом, популярный в медиа нарратив о «PlayStation-менталитете» не находит эмпирического подтверждения, однако риторика, используемая в неформальном общении, продолжает формировать общественное восприятие, разрушающее моральный авторитет применяющей силу стороны.

2.4. Вторичные этические эффекты

Побочные последствия, такие как психологический террор местного населения, живущего под постоянным наблюдением дронов («жужжащий ужас»), а также практика «убийств за информаторство» со стороны боевиков, которые подозревают соседей в сотрудничестве с США, порождают этические издержки, не учитываемые в узкой утилитарной калькуляции. Отсутствие системы репараций для семей погибших гражданских лиц в Пакистане и Йемене (в отличие от Ирака и Афганистана, где такие программы существовали) усугубляет чувство несправедливости.

3. Стратегическая эффективность: между тактическим успехом и стратегическими издержками

Оценка эффективности применения дронов в контртеррористических операциях требует различения тактического уровня (уничтожение конкретного командира) и стратегического (снижение террористической угрозы, стабилизация региона). Эмпирические данные указывают на сложную и неоднозначную картину.

3.1. Динамика воспроизводства угрозы

Ликвидация лидеров террористических групп, как показывает практика, редко приводит к долгосрочному ослаблению организации. Структура, основанная на идеологии и сетевых связях, демонстрирует высокую способность к восстановлению. Более того, как отмечает аналитик RAND Corporation Брайан Дженкинс, смерть лидера часто наделяет его статусом мученика, что служит мощным рекрутинговым инструментом.

Вместе с тем необходимо признать, что за период активной фазы программы точечных ликвидаций (2009–2016) не было зафиксировано ни одного успешного крупномасштабного теракта на территории США, организованного из афгано-пакистанской зоны. Сторонники программы интерпретируют это как свидетельство ее эффективности. Критики возражают, что это может объясняться общим повышением уровня безопасности и изменениями в тактике террористических групп, переключившихся на «волчью стаю» — мелкие, трудно предсказуемые атаки, совершаемые радикализованными одиночками.

3.2. Радикализация местного населения и контрфактический анализ

Наиболее тревожным следствием кампании дронов, согласно исследованиям, является ее обратный эффект в странах проведения операций. Исследование Центра по работе с гражданским населением в зонах конфликта, проведенное в Йемене в 2012 году, показало, что одним из непреднамеренных последствий ударов стала выраженная радикализация местного населения. Йеменский правозащитник выразил эту динамику в твите: «Когда американская ракета с дрона убивает ребенка в Йемене, отец пойдет с вами на войну, гарантировано».

Однако для корректной оценки необходимо рассмотреть контрфактическую альтернативу. Если бы США вместо точечных ударов использовали:

• Крупномасштабные наземные вторжения (как в Ираке и Афганистане), которые исторически приводили к кратно более высоким потерям среди гражданского населения и радикализации, — можно предположить, что негативные эффекты были бы еще более масштабными.

• Полный отказ от применения силы — это потребовало бы принятия риска новых терактов на территории США, что с политической точки зрения неприемлемо для любой администрации.

Таким образом, утверждение о том, что дроны ведут к «стратегическому поражению», требует более осторожной формулировки. Речь идет о наличии значительных стратегических издержек, которые необходимо сопоставлять с издержками альтернативных курсов действий, а не о безусловной неэффективности.

3.3. Политическая стоимость и восприятие

С финансовой точки зрения дроны представляются экономически эффективным инструментом по сравнению с пилотируемой авиацией и наземными операциями. Однако политическая стоимость может перевешивать сиюминутную экономию. Восприятие войны дронов как «трусливой» (поскольку пилоты находятся в тысячах миль от поля боя) подрывает имидж США как сильной державы. Как отмечал советник по контрповстанческой борьбе Дэвид Килкаллен, использование «роботов с воздуха» может создать больше врагов, чем уничтожить.

Вместе с тем следует отметить, что опросы общественного мнения в самих США на протяжении 2010-х годов демонстрировали устойчивую поддержку программы точечных ликвидаций (до 60–70% одобрения), что указывает на расхождение между восприятием внутри страны и за рубежом. Это расхождение само по себе является значимым политическим фактором, влияющим на долгосрочные союзнические отношения.

4. Развитие технологий и нормативные вызовы

Развитие технологий дронов движется в сторону миниатюризации и автономии. Создание нано-дронов размером с насекомое, способных вести скрытую разведку, а также разработка полностью автономных систем, способных самостоятельно идентифицировать и поражать цели без участия человека, ставят перед правовой и этической системами принципиально новые вызовы.

Как отмечает Нилс Мелцер в монографии «Точечные ликвидации в международном праве» (2008), автономные дроны представляют собой «величайший вызов для jus in bello со времен разработки химического оружия». Вопрос об ответственности за действия автономной системы остается открытым. Принцип командной ответственности, лежащий в основе МГП, требует наличия человеческого субъекта, принимающего решение. Делегирование полномочий на жизнь и смерть алгоритму размывает эту ответственность.

В ответ на эти вызовы с 2014 года государства — участники Конвенции о конкретных видах обычного оружия (CCW) ведут дискуссию о летальных автономных системах вооружения (LAWS). К 2024 году консенсус по вопросу о необходимости юридически обязательного запрета на разработку таких систем не достигнут; позиции ключевых держав (США, Россия, Китай) остаются различными. Как справедливо отмечается в британском докладе Бирмингемской комиссии (2014), технология развивается быстрее, чем политические, правовые и этические рамки, регулирующие ее применение.

Заключение

Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что применение вооруженных дронов в асимметричных конфликтах представляет собой сложный феномен, который не может быть однозначно оценен ни как легальный, ни как нелегальный, ни как этичный или неэтичный в отрыве от контекста. Правовая оценка сталкивается с фундаментальной коллизией между расширительным толкованием права на самооборону (включая доктрину unwilling or unable) и принципами суверенитета и различия, закрепленными в МГП. Практика «сигнатурных ударов» создает серьезные риски нарушения принципа пропорциональности, однако правовая квалификация таких рисков как безусловного нарушения МГП является предметом спора, а не установленным фактом.

Этическая дилемма заключается в необходимости сопоставления разных уровней моральной аргументации. Утилитарный аргумент о снижении рисков для собственных военнослужащих и потенциально меньшем количестве гражданских жертв по сравнению с альтернативными методами применения силы сталкивается с деонтологическими возражениями о нарушении презумпции невиновности и с аргументами добродетельной этики о дегуманизации конфликта. Эмпирические исследования показывают, что нарратив о «PlayStation-менталитете» не соответствует реальности: уровень ПТСР среди операторов дронов сопоставим с показателями пилотов пилотируемой авиации, что указывает на серьезные психологические издержки дистанционного ведения боевых действий.

Стратегический анализ демонстрирует, что тактические успехи в ликвидации командиров не конвертируются в однозначное долгосрочное снижение террористической угрозы. Наблюдается устойчивая корреляция между ударами дронов и радикализацией местного населения, однако интерпретация этой корреляции как причинно-следственной связи требует осторожности. Контрфактический анализ показывает, что альтернативные методы применения силы (наземные вторжения, отказ от действий) могли бы привести к еще более серьезным негативным последствиям.

Таким образом, можно утверждать, что применение вооруженных дронов сопряжено со значительными стратегическими издержками, которые необходимо учитывать при принятии решений. Дальнейшие исследования должны быть сосредоточены на разработке прозрачных механизмов подотчетности, включая независимую верификацию потерь среди гражданского населения, а также на формировании новой нормативной базы, способной регулировать применение автономных систем вооружения. Без кардинального повышения транспарентности и восстановления связи между действиями и их долгосрочными последствиями существует риск того, что технология, преподносимая как «гуманная альтернатива» традиционной войне, будет способствовать перманентной эрозии норм международного гуманитарного права.

---

Ключевые слова: вооруженные беспилотные летательные аппараты (БПЛА), дроны, точечные ликвидации, международное гуманитарное право (МГП), jus ad bellum, jus in bello, принцип пропорциональности, сигнатурные удары, контртерроризм, контрповстанческая борьба (COIN), этика войны, автономные системы вооружения (LAWS).

Список литературы

1. Becker, J., & Shane, S. (2012). Secret ‘Kill List’ Proves a Test of Obama’s Principles and Will. The New York Times, May 29.

2. Bergen, P., & Tiedemann, K. (2010). The Year of the Drone. New America Foundation.

3. Birmingham Policy Commission. (2014). The Security Impact of Drones: Challenges and Opportunities for the UK. University of Birmingham.

4. Brennan, J. (2012). The Ethics and Efficacy of the President’s Counterterrorism Strategy. Speech at the Wilson Center, April 30.

5. Casey-Maslen, S. (2012). Pandora’s box? Drone strikes under jus ad bellum, jus in bello, and international human rights law. International Review of the Red Cross, 94(886), 597–627.

6. Center for Civilians in Conflict. (2012). The Civilian Impact of Drones: Unexamined Costs, Unanswered Questions. Columbia Law School.

7. Chappelle, W. L., et al. (2015). Prevalence and Screening of Mental Health Problems Among U.S. Air Force Remotely Piloted Aircraft Operators. U.S. Air Force School of Aerospace Medicine.

8. Emmerson, B. (2013). Report of the Special Rapporteur on the promotion and protection of human rights and fundamental freedoms while countering terrorism (A/68/382). United Nations General Assembly.

9. Keene, S. D. (2015). Lethal and Legal? The Ethics of Drone Strikes. Strategic Studies Institute, U.S. Army War College.

10. Kilcullen, D., & Exum, A. M. (2009). Death From Above, Outrage Down Below. The New York Times, May 16.

11. Mayer, J. (2009). The Predator War. The New Yorker, October 26.

12. Melzer, N. (2008). Targeted Killings in International Law. Oxford Monographs in International Law. Oxford University Press.

13. New York City Bar. (2014). The Legality under International Law of Targeted Killings by Drones launched by the United States. Committee on International Law.

14. Office of the Director of National Intelligence. (2016). Summary of U.S. Counterterrorism Strikes Outside Areas of Active Hostilities.

15. Raghavan, S. (2012). In Yemen, US Airstrikes Breed Anger, and Sympathy for Al Qaeda. The Washington Post, May 29.

16. Strawser, B. J. (2013). Killing by Remote Control: The Ethics of an Unmanned Military. Oxford University Press.

17. Zenko, M. (2013). Reforming U.S. Drone Strike Policies. Council Special Report No. 65. Council on Foreign Relations.